Как выбрать картину Или исповедь странного коллекционера

Как выбрать картину? Или исповедь странного коллекционера

«Как выбрать картину?» — безусловно, не самый популярный вопрос на просторах сети. Несмотря на это, советов достаточно и некоторые из них взрывают воображение, например: «размер имеет значение», «ваш интерьер с вензелями и финтифлюшками? Тогда абстрактная картина рядом — ни-ни», ну и, конечно, «цветовая гамма обоев должна сочетаться с оттенком масла, простите, «мазни».

Не претендую на звание искусствоведа, эксперта или дизайнера, но, заглянув в глаза мировому визуальному опыту, далеко не со всеми перечисленными тезисами можно согласиться. Вернее, с большинством, кроме как с многозначительностью размера: как большого, так и маленького. Однако, утверждение «большая картина для большого пространства» — конечно, правильно, но не всегда верно. Абсолютно все, вне зависимости от рода деятельности, знакомы с понятием «перспектива». Грубо говоря: стоишь на дороге, окидываешь взглядом окрестности: дуб, находящийся в 3 метрах от вас, кажется огромным и внушительным, а трехэтажный особняк, стоящий где-то на горизонте, кажется абсолютной фитюлькой. Вот смысл перспективы. Теперь переложим эту систему на 50-метровую комнату. Если на дальней стене разместится большая картина, что традиционно, у нас будет ощущение, что мы находимся в большой комнате, где вполне органично смотрится двухметровое живописное полотно. А теперь представьте, что в той же комнате разместилась маленькая картинка 30х20 см — по логике перспективы нам будет казаться, что комната не просто большая, а огромная (при условии, что рядом не встанет мебель, сравнительно с которой считается реальный размер картины)

Что говорить про сочетание стилей. Эклектика не только имеет право на существование, она ещё и модна. Безусловно, некорректно смешанные стили становятся китчем или даже безвкусицей, но изящное сочетание, на первый взгляд, несочетаемого создает изысканность и нестандартность, на этом строится творчество ни одного великого архитектора и дизайнера. Помпезные вензеля, как раз-таки, можно сказать, нуждаются в абстрактной живописи, а не в реализме. Иначе получится то, что в филологии называется «плеоназмом» — когда масло масленое. Перегруженный завитушками стиль рококо в пастельных тонах и вдруг — картины под Шишкина: поверьте, зрелище не для слабонервных. Почему? Потому что рококо — это переход к романтизму, это порыв, восторг, где человек — венец природы и т.п., а реализм (Шишкин) — максимально четкая передача видимой действительности, заметим, зачастую, далеко не идеальной (если посмотреть на реальность глазами передвижников). Эти стили рождают между собой когнитивный диссонанс, а не явное противоречие, поэтому совмещение становится не модной эклектикой, а вульгарным китчем. В общем, это жестоко даже для самой уравновешенной психики абсолютного консерватора.

На абстракцию, конечно, надо решиться (заодно, понять и почувствовать), но, по крайней мере, экспрессионизм в фигуративном прочтении — однозначно, удачный выход. Не подумайте, я не топлю исключительно за абстракцию, с уважением отношусь ко всем стилям и техникам, что уж там, в моей подборке есть и чистейший реализм. И он, кстати, может интересно заиграть на бетонных стенах в стиле лофт, опять же, по контрасту, а не только в «охотничьем домике».

Ну и, последний тезис: «картина в тон обоев». Спорный момент. Если стоит задача растворить работу в интерьере — почему нет, но тогда зачем нужна картина. Не «ради понта» же. Для растворения сойдут и дизайнерские обои. А картина — все же, акцент в интерьере, сделанный с определенной целью с осознанным желанием. Поэтому дерзкие цвета на бежевой или серенькой стенке — почему бы и нет, если вам кажется, что именно так должно быть, значит, вам не кажется

Это был ещё один крик души. Если, вы — мой случайный и, как мне теперь известно, один неслучайный читатель, дойдёте до конца этого потока сознания и какие-то термины окажутся вам не знакомы, либо вас затронул мой субъективный взгляд, не стесняйтесь, задавайте вопросы, с радостью пообщаюсь на эту скользкую тему с кем-то, кроме как с экраном монитора.

Эта работа называется «Instead of this». Для меня это чёткое воплощение крика души: когда изнутри вырывается плотный сгусток энергии и летит в произвольном направлении. И вот, он, наконец, врезался в холст и создал «Instead of this». Здорово видеть ее в кабинете, она заряжает

Авторская исповедь (Гоголь)

автор Николай Васильевич Гоголь (1809—1852)
Дата создания: 1847, опубл.: 1855. Источник: Гоголь Н. В. / Подгот. к печати Л. М. Лотман // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 8. Статьи / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1952. — С. 432—467. (ФЭБ)

Все согласны в том, что еще ни одна книга не произвела столько разнообразных толков, как Выбранные места из переписки с друзьями. И что всего замечательней, чего не случилось, может быть, доселе еще ни в какой литературе, предметом толков и критик стала не книга, но автор. Подозрительно и недоверчиво разобрано было всякое слово, и всяк наперерыв спешил объявить источник, из которого оно произошло. Над живым телом еще живущего человека производилась та страшная анатомия, от которой бросает в холодный пот даже и того, кто одарен крепким сложеньем. Как, однако же, ни были потрясающи и обидны для человека благородного и честного многие заключения и выводы, но, скрепясь, сколько достало небольших сил моих, я решился стерпеть всё и воспользоваться этим случаем, как указаньем свыше — рассмотреть построже самого себя. Никогда и прежде я не пренебрегал советами, мненьями, осужденьями и упреками, уверяясь, чем далее, более, что если только истребишь в себе те щекотливые струны, которые способны раздражаться и гневаться, и приведешь себя в состояние всё выслушивать спокойно, тогда услышишь тот средний голос, который получается в итоге тогда, когда сложишь все голоса и сообразишь крайности обеих сторон, словом — тот всеми искомый средний голос, который недаром называют гласом народа и гласом божиим. Но на этот раз, несмотря на то, что многие упреки были истинно полезны душе моей, я не услышал этого среднего голоса и не могу сказать, чем решилось дело и чем определено считать мою книгу. В итоге мне послышались три разные мнения: первое, что книга есть произведение неслыханной гордости человека, возмнившего, что он стал выше всех своих читателей, имеет право на вниманье всей России и может преобразовывать целое общество; второе, что книга эта есть творение доброго, но впавшего в прелесть и в обольщенье человека, у которого закружилась голова от похвал, от самоуслаждения своими достоинствами, который вследствие этого сбился и спутался; третье, что книга есть произведение христианина, глядящего с верной точки на вещи и ставящего всякую вещь на ее законное место. На стороне каждого из этих мнений находятся равно просвещенные и умные люди, а также и равно верующие христиане. Стало быть, ни одно из этих мнений, будучи справедливо отчасти, никак не может быть справедливо вполне. Справедливее всего следовало бы назвать эту книгу верным зеркалом человека. В ней находится то же, что во всяком человеке; прежде всего желанье добра, создавшее самую книгу, которое живет у всякого человека, если только он почувствовал, что такое добро; сознанье искреннее своих недостатков и рядом с ним высокое мненье о своих достоинствах, желанье искреннее учиться самому и рядом с ним уверенность, что можешь научить многому и других; смиренье и рядом с ним гордость, и, может быть, гордость в самом смирении; упреки другим в том самом, на чем поскользнулся сам и за что достоин еще больших упреков. Словом, то же, что в каждом человеке, с той только разницей, что здесь слетели все условия и приличия и всё, что таит внутри человек, выступило внаружу, с той еще разницей, что завопило это крикливей и громче, как в писателе, у которого всё, что ни есть в душе, просится на свет, ударилось ярче всем в глаза, как в человеке, получившем на долю больше способностей сравнительно с другим человеком. Словом, книга может послужить только доказательством великой истины слов апостола Павла, сказавшего, что весь человек есть ложь.

Но к этому заключению, может быть, более всех прочих справедливому, никто не пришел, потому что торжественный тон самой книги и необыкновенный слог ее сбил более или менее, всех и не поставил никого на надлежащую точку воззрения. Издавая ее под влияньем страха смерти своей, который преследовал меня во всё время болезненного моего состояния, даже и тогда, когда я уже был вне опасности, я нечувствительно перешел в тон, мне несвойственный и уж вовсе неприличный еще живущему человеку. Из боязни, что мне не удастся окончить того сочиненья моего, которым занята была постоянно мысль моя в течение десяти лет, я имел неосторожность заговорить вперед кое о чем из того, что должно было мне доказать в лице выведенных героев повествовательного сочинения. Это обратилось в неуместную проповедь, странную в устах автора, в какие мистические непонятные места, не вяжущиеся с остальными письмами. Наконец, разнообразный тон самих писем, писанных к людям разных характеров и свойств, писанных в разные времена моего душевного состоянья. Одни были писаны в то время, когда я, воспитываясь сам упреками, прося и требуя их от других, считал в то же время надобностью раздавать их и другим; другие были писаны в то время, когда я стал чувствовать, что упреки следует приберечь для самого себя, в речах же с другими следует употреблять одну только братскую любовь. От этого и мягкость и резкость встретились почти вместе. Наконец, непомещение многих тех статей, которые должны были войти в книгу, как связывавшиеся и объясняющие многое. Наконец, моя собственная темнота и неуменье выражаться, принадлежности не вполне организовавшегося писателя, всё это споспешествовало тому, чтобы сбить не одного читателя и произвести бесчисленное множество выводов и заключений невпопад. Гордость отыскали в тех словах, которые подвигнуты были, может быть, совершенно противуположною причиною; где же была действительно гордость, там ее не заметили. Назвали уничиженьем то, что было вовсе не уничиженьем. А что главнее всего: не было двух человек, совершенно сходных между собою в мыслях, когда только доходило дело до разбора книги по частям, что весьма справедливо дало заметить некоторым, что в сужденьях своих о моей книге всякой выражал более самого себя, чем меня или мою книгу. Разумеется, всему виною я. А потому во всех нападениях на мои личные нравственные качества, как ни оскорбительны они для человека, в ком еще не умерло благородство, я не имею права обвинять никого. Сделаю вскользь замечанья два на то, что не относится до моих нравственных качеств. Меня изумило, когда люди умные стали делать придирки к словам, совершенно ясным, и, остановившись над двумя, тремя местами, стали выводить заключения, совершенно противуположные духу всего сочинения. Из двух, трех слов, сказанных такому помещику, у которого все крестьяне земледельцы, озабоченные круглый год работой, вывести заключение, что я воюю против просвещенья народного — это показалось мне очень странно, тем более, что я полжизни думал сам о том, как бы написать истинно полезную книгу для простого народа, и остановился, почувствовавши, что нужно быть очень умну для того, чтобы знать, что прежде нужно подать народу. А покуда нет таких умных книг, мне казалось, что слово устное пастырей церкви полезней и нужней для мужика всего того, что может сказать ему наш брат писатель. Сколько я себя ни помню, я всегда стоял за просвещенье народное, но мне казалось, что еще прежде, чем просвещенье самого народа, полезней просвещенье тех, которые имеют ближайшие столкновения с народом, от которых часто терпит народ. Мне казалось, наконец, гораздо более требовавшим вниманья к себе не сословие земледельцев, но то тесное сословие, ныне увеличивающееся, которое вышло из земледельцев, которое занимает разные мелкие места и, не имея никакой нравственности, несмотря на небольшую, грамотность, вредит всем, затем, чтобы жить на счет бедных. Для этого-то сословия мне казались наиболее необходи книги умных писателей, которые, почувствовавши сами их долг, умели бы им их объяснить. А землепашец наш мне всегда казался нравственнее всех других и менее других нуждающийся в наставлениях писателя. Тоже не менее странным показалось мне, когда из одного места моей книги, где я говорю, что в критиках, на меня нападавших, есть много справедливого, вывели заключения, что я отвергаю все достоинства моих сочинений и не согласен с теми критиками, которые говорили в мою пользу [1] . Я очень помню и совсем не позабыл, что по поводу небольших моих достоинств явились у нас очень замечательные критики, которые навсегда останутся памятниками любви к искусству, которые возвысили в глазах общества значенье поэтических созданий [2] . Но неловко же мне говорить самому о своих достоинствах, да и с какой стати? О недостатках моих литературных я заговорил, потому что пришлось кстати, по поводу психологического вопроса, который есть главный предмет всей моей книги. Как же не соображать этих вещей! Не менее странно также — из того, что я выставил ярко на вид наши русские элементы, делать вывод, будто я отвергаю потребность просвещенья европейского и считаю ненужным для русского знать весь трудный совершенствованья человеческого. И прежде и теперь мне казалось, что русский гражданин должен знать дела Европы. Но я был убежден всегда, что если, при этой похвальной жадности знать чужеземное, упустишь из виду свои русские начала, то знанья эти не принесут добра, собьют, спутают и разбросают мысли, наместо того, чтобы сосредоточить и собрать их. И прежде и теперь я был уверен в том, что нужно очень хорошо и очень глубоко узнать свою русскую природу, и что только с помощью этого знанья почувствовать, что именно следует нам брать и заимствовать из Европы, которая сама этого не говорит. Мне казалось всегда, что прежде, чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в корне узнать старое; иначе примененье самого благодетельнейшего открытия не будет успешно. С этой целью я и заговорил преимущественно о старом.

Словом, все эти односторонние выводы людей умных и притом таких, которых я вовсе не считал односторонними, все эти придирки к словам, а не к смыслу и духу сочинения, показывают мне то, что никто не был в покойном расположеньи, когда читал мою книгу; что уже вперед установилось какое-то предубежденье, прежде чем она явилась в свет, и всякой глядел на нее вследствие уже заготовленного вперед взгляда, останавливаясь только над тем, что укрепляло его в предубеждении и раздражало, и проходя мимо всё то, что способно опровергнуть предубежденье, а самого читателя успокоить. Сила эта странного раздраженья была так велика, что даже разрушила все те приличия, которые доселе еще сохранялись относительно к писателю. Почти в глаза автору стали говорить, что он сошел с ума, и приписывали ему рецепты от умственного расстройства. Не могу скрыть, что меня еще более опечалило, когда люди также умные, и притом не раздраженные, превозгласили печатно, что в моей книге ничего нет нового, что же и ново в ней, то ложь, а не истинно. Это показалось мне жестоко. Как бы то ни было, но в ней есть моя собственная исповедь; в ней есть излиянье и души и сердца моего. Я еще не признан публично бесчестным человеком, которому бы никакого доверия нельзя было оказывать. Я могу ошибаться, могу попасть в заблужденье, как и всякой человек, могу сказать ложь в том смысле, как и весь человек есть ложь; но назвать всё, что излилось из души и сердца моего, ложью — это жестоко. Это несправедливо так же, как несправедливо и то, что в книге моей ничего нет нового. Исповедь человека, который провел несколько лет внутри себя, который воспитывал себя, как ученик, желая вознаградить, хотя поздно, за время, потерянное в юности, и который притом не во всем похож на других и имеет некоторые свойства, ему одному принадлежащие, — исповедь такого человека не может не представить чего-нибудь нового. Как бы то ни было, но в таком деле, где замешалось дело души, нельзя так решительно возвещать приговор. Тут и наиглубокомысленнейший душеведец призадумается. В душевном деле трудно и над человеком обыкновенным произнести суд свой. Есть такие вещи, которые не подвластны холодному рассуждению, как бы умен ни был рассуждающий, которые постигаются только в минуты тех душевных настроений, когда собственная душа наша расположена к исповеди, к обращению на себя, к охужденью себя, а не других. Словом, в этой решительности, с какою был произнесен этот приговор, мне показалась большая собственная самоуверенность судившего — в уме своем и в верховности своей точки воззрения. Не с тем я здесь говорю это, чтобы кого-нибудь попрекнуть, но с тем, чтобы показать только, как на всяком шагу мы близки к тому, чтобы впасть в тот порок, в котором только что попрекнули своего брата; как, укоривши в самоуверенности другого, мы тут же в собственных словах показываем свою собственную самоуверенность; как, укоривши в неснисходительности другого, мы тут же бываем неснисходительны и придирчивы сами. Благороден по крайней мере тот, кто имеет духу в этом сознаться и не стыдится, хоть бы в глазах всего света, сказать, что он ошибся. Но довольно. Вовсе не затем, чтобы защищать себя с нравственных сторон моих, я подаю теперь голос. Нет, я считаю обязанностью отвечать только на тот запрос, который сделан мне почти единоустно от лица читателей всех моих прежних сочинений, — запрос: зачем я оставил тот род и то поприще, которое за собою уже утвердил, где был почти господин, и принялся за другое, мне чуждое?

Чтобы отвечать на этот запрос, я решаюсь чистосердечно и сколько возможно короче изложить всю повесть моего авторства, чтобы дать возможность всякому справедливее осудить меня, чтобы увидал читатель, переменял ли я поприще свое, умничал ли сам от себя, желая дать себе другое направление, или и в моей судьбе так же, как и во всем, следует признать участие того, кто располагает миром не всегда сообразно тому, как нам хочется, и с которым трудно бороться человеку. Может быть, эта чистосердечная повесть моя послужит объясненьем хотя некоторой части того, что кажется такой необъяснимой загадкой для многих, в недавно вышедшей моей книге. Если бы случилось так, я был бы этому истинно рад, потому что вся эта странная история меня утомила сильно, и мне не легко самому от этого вихря недоразумений.

Я не могу сказать утвердительно, точно ли поприще писателя есть мое поприще. Знаю только то, что в те годы, когда я стал задумываться о моем будущем (а задумываться о будущем я начал рано, в те поры, когда все мои сверстники думали еще об играх), мысль о писателе мне никогда не всходила на ум, хотя мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает просторный круг действий и что я сделаю даже что-то для общего добра. Я думал, просто, что я выслужусь и всё это доставит служба государственная. От этого страсть служить была у меня в юности очень сильна. Она пребывала неотлучно в моей голове впереди всех моих дел и занятий. Первые мои опыты, первые упражненья в сочиненьях, к которым я получил навык в последнее время пребыванья моего в школе, были почти все в лирическом и сурьезном роде. Ни я сам, ни сотоварищи мои, упражнявшиеся также вместе со мной в сочинениях, не думали, что мне придется быть писателем комическим и сатирическим, хотя, несмотря на мой меланхолической от природы характер, на меня часто находила охота шутить и даже надоедать другим моими шутками; хотя в самых ранних сужденьях моих о людях находили уменье замечать те особенности, которые ускользают от вниманья других людей, как крупные, так мелкие и смешные. Говорили, что я умею не то что передразнить, но угадать человека, то есть угадать, что он должен в таких и таких случаях сказать, с удержаньем самого склада и образа его мыслей и речей. Но всё это не переносилось на бумагу, и я даже вовсе не думал о том, что сделаю со временем из этого употребление.

Причина той веселости, которую заметили в первых сочинениях моих, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня находили припадки тоски, мне самому необъяснимой, которая происходила, может быть, от моего болезненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал себе всё смешное, что только мог выдумать. Выдумывал целиком смешные лица и характеры, поставлял их мысленно в самые смешные положения, вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего, и кому от этого выйдет какая польза. Молодость, во время которой не приходят на ум никакие вопросы, подталкивала. Вот происхождение тех первых моих произведений, которые одних заставили смеяться так же беззаботно и безотчетно, как и меня самого, а других приводили в недоумение решить, как могли человеку умному приходить в голову такие глупости. Может быть, с летами и с потребностью развлекать себя веселость эта исчезнула бы, а с нею вместе и мое писательство. Но Пушкин заставил меня взглянуть на дело сурьезно. Он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и наконец, один раз, после того, как я ему прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которое, однако ж, поразило его больше всего мной прежде читанного, он мне сказал: «Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью, не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!» Вслед за этим начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привел мне в пример Сервантеса, который, хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за Донкишота, никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями, и, в заключенье всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет Мертвых душ. (Мысль Ревизора принадлежит также ему). На этот раз и я сам уже задумался сурьезно, — тем более, что стали приближаться такие года, когда сам собой приходит запрос всякому поступку: зачем и для чего его делаешь? Я увидел, что в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная зачем. Если смеяться, так уже лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеянья всеобщего. В Ревизоре я решился собрать в одну кучу всё дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться над всем. Но это, как известно, произвело потрясающее действие. Сквозь смех, который никогда еще во мне не появлялся в такой силе, читатель услышал грусть. Я сам почувствовал, что уже смех мой не тот, какой был прежде, что уже не могу быть в сочиненьях моих тем, чем был дотоле, и что самая потребность развлекать себя невинными, беззаботными сценами окончилась вместе с молодыми моими летами. После Ревизора я почувствовал, более нежели когда-либо прежде, потребность сочиненья полного, где было бы уже не одно то, над чем следует смеяться. Пушкин находил, что сюжет М д хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров. Я начал было писать, не определивши себе обстоятельного плана, не давши себе отчета, что такое именно должен быть сам герой. Я думал просто, что смешной проект, исполненьем которого занят Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры; что родившаяся во мне самом охота смеяться создаст сама собою множество смешных явлений, которые я намерен был перемешать с трогательными. Но на всяком шагу я был останавливаем вопросами: зачем? к чему это? что должен сказать собою такой-то характер? что должно выразить собою такое-то явление? Спрашивается: что нужно делать, когда приходят такие вопросы? Прогонять их? Я пробовал, но неотразимые вопросы стояли передо мною. Не чувствуя существенной надобности в том и другом герое, я не мог почувствовать и любви к делу изобразить его. Напротив, я чувствовал что-то в роде отвращенья: всё у меня выходило натянуто, насильно и даже то, над чем я смеялся, становилось печально.

Я увидел ясно, что больше не могу писать без плана, вполне определительного и ясного, что следует хорошо объяснить прежде самому себе цель сочиненья своего, его существенную полезность и необходимость, вследствие чего сам автор возгорелся бы любовью истинной и сильной к труду своему, которая животворит всё и без которой не идет работа. Словом, чтобы почувствовал и убедился сам автор, что, творя творенье свое, он исполняет именно тот долг, для которого он призван на землю, для которого именно даны ему способности и силы, и что, исполняя , он служит в то же самое время так же государству своему, как бы он действительно находился в государственной службе. Мысль о службе у меня никогда не пропадала. Прежде чем вступить на поприще писателя, я переменил множество разных мест и должностей, чтобы узнать, к которой из них я был больше способен; но не был доволен ни службой, ни собой, ни теми, которые надо мной были поставлены. Я еще не знал тогда, как многого мне недоставало затем, чтобы служить так, как я хотел служить. Я не знал тогда, что нужно для этого победить в себе все щекотливые струны самолюбья личного и гордости личной, не позабывать ни на минуту, что взял место не для своего счастья, но для счастья многих тех, которые будут несчастны, если благородный человек бросит свое место, что позабыть нужно обо всех огорчениях собственных. Я не знал еще тогда, что тому, кто пожелает истинно честно служить России, нужно иметь очень много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, — нужно иметь много любви к человеку вообще и сделаться истинным христианином, во всем смысле этого слова. А потому и немудрено, что, не имея этого в себе, я не мог служить так, как хотел, несмотря на то, что сгорал действительно желаньем служить честно. Но как только я почувствовал, что на поприще писателя могу сослужить также службу государственную, я бросил всё: и прежние свои должности, и Петербург, и общества близких душе моей людей, и самую Россию, затем, чтобы вдали и в уединеньи от всех обсудить, как это сделать, как произвести таким образом свое творенье, чтобы доказало оно, что я был также гражданин земли своей и хотел служить ей. Чем более обдумывал я свое сочинение, тем более чувствовал, что оно может действительно принести пользу. Чем более я обдумывал мое сочинение, тем более видел, что не случайно следует мне взять характеры, какие попадутся, но избрать одни те, на которых заметней и глубже отпечатлелись истинно русские, коренные свойства наши. Мне хотелось в сочинении моем выставить преимущественно те высшие свойства русской природы, которые еще не всеми ценятся справедливо, и преимущественно те низкие, которые еще недостаточно всеми осмеяны и поражены. Мне хотелось сюда собрать одни яркие психологические явления, поместить те наблюдения, которые я делал издавна сокровенно над человеком, которые не доверял дотоле перу, чувствуя сам незрелость его, которые, быв изображены верно, послужили бы разгадкой многого в нашей жизни, словом — чтобы, по прочтеньи моего сочиненья, предстал как бы невольно весь русский человек, со всем разнообразьем богатств и даров, доставшихся на его долю, преимущественно перед другими народами, и со всем множеством тех недостатков, которые находятся в нем, также преимущественно пред всеми другими народами. Я думал, что лирическая сила, которой у меня был запас, поможет мне изобразить так эти достоинства, что к ним возгорится любовью русской человек, а сила смеха, которого у меня также был запас, поможет мне так ярко недостатки, что их возненавидит читатель, если бы даже нашел их в себе самом. Но я почувствовал в то же время, что всё это возможно будет сделать мне только в таком случае, когда узнаешь очень хорошо сам, что действительно в нашей природе есть достоинства и что в ней действительно есть недостатки. Нужно очень хорошо взвесить и оценить то и другое и объяснить себе самому ясно, чтобы не возвести в достоинство того, что есть грех наш, и не поразить смехом вместе с недостатками нашими и того, что есть в нас достоинство. Мне не хотелось даром тратить силу. С тех пор, как мне начали говорить, что я смеюсь не только над недостатком, но даже целиком и над самим человеком, в котором заключен недостаток, и не только над всем человеком, но и над местом, над самою должностью, которую он занимает (чего я никогда даже не имел и в мыслях), я увидал, что нужно со смехом быть очень осторожным, — тем более, что он заразителен, и стоит только тому, кто поостроумней, посмеяться над одной стороной дела, как уже, во след за ним, тот, кто, потупее и поглупее, будет смеяться над всеми сторонами дела. Словом, я видел ясно, как дважды два четыре, что прежде, покамест не определю себе самому определительно, ясно высокое и низкое русской природы нашей, достоинства и недостатки наши, мне нельзя приступить; а чтобы определить себе русскую природу, следует узнать получше природу человека вообще и душу человека вообще: без этого не станешь на ту точку воззрения, с которой видятся ясно недостатки и достоинства всякого народа.

С этих пор человек и душа человека сделались больше, чем когда-либо, предметом наблюдений. Я оставил на время всё современное; я обратил внимание на узнанье тех вечных законов, которыми движется человек и человечество вообще. Книги законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека стали моим чтением. Всё, где только выражалось познанье людей и души человека, от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника, меня занимало, и на этой дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в нем ключ к душе человека, и что еще никто из душезнателей не всходил на ту высоту познанья душевного, на которой стоял он. Поверкой разума поверил я то, что другие понимают ясной верой и чему я верил дотоле как-то темно и неясно. К этому привел меня и анализ над моею собственной душой: я увидел тоже математически ясно, что говорить и писать о высших чувствах и движеньях человека нельзя по воображенью: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, словом — нужно сделаться лучшим. Это может показаться довольно странным, особенно для тех, которые получили в юности совершенно оконченное и полное воспитание. Но надобно сказать, что я получил в школе воспитанье довольно плохое, а потому и не мудрено, что мысль об ученьи пришла ко мне в зрелом возрасте. Я начал с таких первоначальных книг, что стыдился даже показывать и скрывал все свои занятия. Я наблюдал над собой, как учитель над учеником, не в книжном ученьи, но и в простом нравественном, глядя на себя самого, как на школьника. Я поместил кое-что из этих проделок над самим собою в книге моих писем, вовсе не затем, чтобы пощеголять чем-нибудь (да и не знаю, чем тут щеголять), но из желанья добра: авось кому-нибудь принесет это пользу: я был уверен, что много, подобно мне, воспитались в школе плохо и потом, подобно мне, спохватились, желая искренно себя поправить. Я часто слышал, как многие жаловались, что не могут отстать от дурных привычек, при всем желаньи своем отстать от них. Я и поместил это, кое-как приспособивши к другому, и поместил это я не иначе, как увидевши на опыте, что многое из этого уже пришло в пользу некоторым людям, которых я знал. В ответ же тем, которые попрекают мне, зачем я выставил свою внутреннюю клеть, могу сказать то, что все-таки я еще не монах, а писатель. Я поступил в этом случае так, как все те писатели, которые говорили, что было на душе. Если бы и с Карамзиным случилась эта внутренняя история во время его писательства, он бы ее также выразил. Но Карамзин воспитался в юношестве. Он образовался уже как человек и гражданин, прежде чем выступил на поприще писателя. Со мной случилось иначе. Я не считал ни для кого соблазнительным открыть публично, что я стараюсь быть лучшим, чем я есть. Я не нахожу соблазнительным томиться и сгорать явно, в виду всех, желаньем совершенства, если сходил за тем сам сын божий, чтобы сказать нам всем: «Будьте совершенны так, как совершенен отец ваш небесный». Что же касается до обвинений, будто я, из желанья похвастаться смиреньем, в книге моей показал уничиженье паче гордости, то на это скажу, что ни смиренья, ни уничиженья здесь нет. Пришедшие к этому заключению обманулись сходством признаков. Против я действительно казался себе самому вовсе не от смиренья, но потому, что в мыслях моих чем далее, тем яснее представлялся идеал прекрасного человека, тот благостный образ, каким должен быть на земле человек, и мне становилось всякой раз после этого противно глядеть на себя. Это не смирение, но скорее то чувство, которое бывает у завистливого человека, который, увидевши в чужих руках вещь лучшую, бросает свою и не хочет уже глядеть на нее. Притом мне посчастливилось встретить на веку своем, и особенно в последнее время, несколько таких людей, перед душевными качествами которых показались мне мелкими мои качества, и всякий раз я негодовал на себя за то, что не имею того, что имеют другие. Тут нужно обвинять разве завистливую вообще натуру.

Но возвращаюсь к истории. Итак, на некоторое время занятием моим стал не русский человек и Россия, но человек и душа человека вообще. Всё меня приводило в это время к исследованию общих законов души нашей: мои собственные душевные обстоятельства, наконец обстоятельства внешние, над которыми мы не властны и которые всякой раз обращали меня противовольно вновь к тому же предмету, как только я от него отдалялся. Несколько раз, упрекаемый в недеятельности, я принимался за перо. Хотел насильно заставить себя написать хоть что-нибудь в роде небольшой повести или какого-нибудь литературного сочинения, и не мог произвести ничего. Усилия мои оканчивались почти всегда болезнию, страданиями и наконец такими припадками, вследствие которых нужно было надолго отложить всякое занятие. Что мне было делать? Виноват я разве был в том, что не в силах был повторять то же, что говорил или писал в мои юношеские годы? Как будто две весны бывают в возрасте человеческом! И если всяк человек подвержен этим необходимым переменам при переходе из возраста в возраст, почему же один писатель должен быть исключеньем? Разве писатель также не человек? Я не совращался с своего пути. Я шел тою же дорогою. Предмет у меня был всегда один и тот же: предмет у меня был — жизнь, а не что другое. Жизнь я преследовал в ее действительности, а не в мечтах воображения, и пришел к тому, кто есть источник жизни. От малых лет была во мне страсть замечать за человеком, ловить душу его в малейших чертах и движеньях его, которые пропускаются без вниманья людьми — и я пришел к тому, который один полный ведатель души и от кого одного и мог только узнать полнее душу. Я не успокоился по тех пор, покуда не разрешились мне некоторые собственные мои вопросы относительно меня самого. И только тогда, когда нашел удовлетворенье в некоторых главных вопросах, мог приступить вновь к моему сочинению, первая часть которого составляет еще поныне загадку, потому что заключает в себе некоторую часть переходного состоянья моей собственной души, тогда как еще не вполне отделилось во мне то, чему следовало отделиться.

Как только кончилось во мне это состояние, и жажда знать человека вообще удовлетворилась, во мне родилось желанье сильное знать Россию. Я стал знакомиться с людьми, от которых мог чему-нибудь поучиться и разузнать, что делается на Руси; старался наиболее знакомиться с такими опытными практическими людьми всех сословий, которые обращены были лицом ко всяким проделкам внутри России. Мне хотелось сойтись с людьми всех сословий и от каждого что-нибудь узнать. Всякой должностной и чем-нибудь занятый человек стал в глазах моих интересен. Прежде всего я хотел определить себе всякую должность, всякое сословие, всякое место и всякое звание в государстве. Мне казалось это необходимым для писателя, который берет людей на разных поприщах. Не содержа в собственной голове своей весь долг и всю обязанность того человека, которого описываешь, не выставишь его, как следует, верно и притом так, чтобы он действительно был в урок и в поученье живущему. Из-за этого я старался завести переписку с такими людьми, которые могли мне что-нибудь сообщать. Прочих я просил набрасывать легкие портреты и характеры, первые, какие им попадутся. Всё это было мне нужно не затем, чтобы в голове моей не было ни характеров, ни героев: их было у меня уже много; они выработались из познания природы человеческой гораздо полнейшего, чем какое было во мне прежде; но сведения эти мне, просто, нужны были, как нужны этюды с натуры художнику, который пишет большую картину своего собственного сочинения. Он не переводит этих рисунков к себе на картину, но развешивает их вокруг по стенам, затем, чтобы держать перед собою неотлучно, чтобы не погрешить ни в чем против действительности, противу времени, или эпохи, какая им взята. Я никогда ничего не создавал в воображении и не имел этого свойства. У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных, мне известных. Угадывать человека я мог только тогда, когда мне представлялись самые мельчайшие подробности его внешности. Я никогда не писал портрета, в смысле простой копии. Я создавал портрет, но создавал его вследствие соображенья, а не воображенья. Чем более вещей принимал я в соображенье, тем у меня верней выходило созданье. Мне нужно было знать гораздо больше, сравнительно со всяким другим писателем, потому что стоило мне несколько подробностей пропустить, не принять в соображенье — и ложь у меня выступала ярче, нежели у кого другого. Этого я никак не мог объяснить никому, а потому и никогда почти не получал таких писем, каких я желал. Все только удивлялись тому, как мог я требовать таких мелочей и пустяков, тогда как имею такое воображение, которое может само творить и производить. Но воображенье мое до сих пор не подарило меня ни одним замечательным характером и не создало ни одной такой вещи, которую где-нибудь не подметил мой взгляд в натуре. Я поместил в книге моей Переписка с друзьями несколько писем к помещикам и к разным должностным лицам (из них большая часть не напечатана) вовсе не затем, чтобы со мной безусловно согласились, но чтобы опровергнули меня приведеньем анекдотических фактов. Возраженья такого рода от людей практических и опытных для меня важны тем, что поставляют меня ближе к делу, раскрывая мне глубже внутренность России. Но вместо дел, интересных для всякого русского человека, и наших русских вопросов, занялись моей собственной личностью и исписали целые листы о том, имею ли я право мешаться в подобные дела. Я сделал в то же время воззванье ко всем читателям Мертвых душ, — воззванье несколько неприличное и не весьма ловкое. Я очень знал, что над ним многие посмеются; но я готов был выдержать всякое осмеяние, лишь бы только добиться своего. Я думал, что, может, хоть пять, шесть человек захотят исполнить мою просьбу так, как я желал. Я не требовал собственно поправок на Мертвые души: мне хотелось, под этим предлогом, добыть частных записок, воспоминаний о тех характерах и лицах, с которыми случилось кому встретиться на веку, изображений тех случаев, где пахнет Русью. Зная, что у всех нас есть какая-то лень на подъемность, на работу, вследствие которых почти всякому из нас трудно что-нибудь доставать из своей памяти, я думал, что чтенье Мертвых душ может расшевелить, особенно, если и карандаш и бумага будет при этом под рукой. Я выставил свой адрес и просил прислать мне в письме только тех, которые не захотели бы печатать, но вообще я считал гораздо полезнее сделать их всеобщею известностью. Мне казалось даже необходимым и в нынешнее время это распространение известий о России посредством живых фактов, потому что в это время, которое недаром называют переходным, почти у всякого человека, на всех поприщах, заметно стремленье преобразовывать, поправлять, исправлять и вообще торопиться средствами противу всякого зла. Я думал, что теперь более, чем когда-либо, нужно нам обнаружить внаружу всё, что ни есть внутри Руси, чтобы мы почувствовали, из какого множества разнородных начал состоит наша почва, на которой мы все стремимся сеять, и лучше бы осмотрелись прежде, чем произносить что-либо так решительно, как ныне все произносят. Я питал втайне надежду, что чтенье Мерт душ наведет некоторых на мысль писать свои собственные записки, что многие почувствуют даже некоторое обращение на самих себя, потому что и в самом авторе, в то время, когда писаны были Мертвые души, произошло некоторое обращенье на самого себя. Я думал, что тот, кто уже находится на склоне дней своих и тревожим мыслью, что жизнь его протекла без пользы, и он сделал мало для общего добра земли своей, почувствует сильнее, что верным и живым изображеньем людей, характеров и случаев своего времени он может познакомить с Русью людей молодых и начинающих действовать и таким образом больше чем вознаградит прекрасно за свою недеятельность. Молодой же, тот, кто вступает еще на поприще, кто еще ни к чему не охладел и потому имеет живость взгляда, кого любопытно занимает всё, может изобразить эпоху современную, как она представляется молодым глазам юноши. Словом, я думал, как дитя; я обманулся некоторыми: я думал, что в некоторой части читателей есть какая-то любовь. Я не знал еще тогда, что мое имя в ходу только затем, чтобы попрекнуть друг друга и посмеяться друг над другом. Я думал, что многие сквозь самый смех слышат мою добрую натуру, которая смеялась вовсе не из злобного желанья. Но на мое приглашение я не получил записок; в журналах мне отвечали насмешками. Привожу всё это затем, чтобы показать, как я употреблял все силы держаться на своем поприще и придумывал все средства, которые могли двинуть мою работу, не имея и в мыслях оставлять звание писателя. Не могу не заметить при этом случае, что многие изъявляли изумление тому, что я так желаю известий о России и в то же время сам остаюсь вне России, не соображая того, что, кроме болезненного состоянья моего здоровья, потребовавшего теплого климата, мне нужно было это удаление от России затем, чтобы пребывать живее мыслью в России. Для , которые не могут этого почувствовать, объяснюсь, хотя мне несколько трудно объясняться во всем том, что составляет свойства, собственно мне принадлежащие. Почти у всех писателей, которые не лишены творчества, есть способность, которую я не назову воображеньем, способность представлять предметы отсутствующие так живо, как бы они были пред нашими глазами. Способность эта действует в нас только тогда, когда мы отдалимся от предметов, которые описываем. Вот почему поэты большею частию избирали эпоху, от нас отдалившуюся, и погружались в прошедшее. Прошедшее, отрывая нас всего, что ни есть вокруг нас, приводит душу в то тихое, спокойное настроение, которое необходимо для труда, У меня не было влечень к прошедшему. Предмет мой была современность и жизнь в ее нынешнем быту, может быть, оттого, что ум мой был всегда наклонен к существенности и к пользе, более осязательной. Чем далее, тем более усиливалось во мне желанье быть писателем современным. Но я видел в то же время, что, изображая современность, нельзя находиться в том высоко настроенном и спокойном состоянии, какое необходимо для произведения большого и стройного труда. Настоящее слишком живо, слишком шевелит, слишком раздражает; перо писателя нечувствительно и незаметно переходит в сатиру, притом, находясь сам в ряду других и более или менее действуя с ними, видишь перед собою только тех человек, которые стоят близко от тебя; всей толпы и массы не видишь, оглянуть всего не можешь. Я стал думать о том, как бы выбраться из ряду других и стать на такое место, откуда бы я мог увидать всю массу, а не людей только, возле меня стоящих, — как бы, отдалившись от настоящего, обратить его некоторым образом для себя в прошедшее. Мое расстроившееся здоровье и вместе с ним маленькие неприятности, которые я бы теперь перенес легко, но которых тогда не умел еще переносить, заставили меня подняться в чужие края. Я никогда не имел влеченья и страсти: к чужим краям. Я не имел также того безотчетного любопытства, которым бывает снедаем юноша, жадный впечатлений. Но, странное дело, даже в детстве, даже во время школьного ученья, даже в то время, когда я помышлял только об одной службе, а не о писательстве, мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит какое-то большое самопожертвованье и что, именно для службы моей отчизне, я должен буду воспитаться где-то вдали от нее. Я не знал, ни как это будет, ни почему это нужно; я даже не задумывался об этом, но видел самого себя так живо в какой-то чужой земле тоскующим по своей отчизне, картина эта так часто меня преследовала, что я чувствовал от нее грусть. Может бы , это было, просто, то непонятное поэтическое влечение, которое тревожило иногда и Пушкина, ехать в чужие: края, единственно затем, чтобы, по выраженью его,

Под небом Африки моей

Вздыхать о сумрачной России [3] .

Как бы то ни было, но это противувольное мне самому влеченье было так сильно, что не прошло пяти месяцев по прибытьи моем в Петербург, как я сел уже на корабль, не будучи в силах противиться чувству, мне самому непонятному. Проект и цель моего путешествия были очень неясны. Я знал только то, что еду вовсе не затем, чтобы наслаждаться чужими краями, но скорей, чтобы натерпеться, точно как бы предчувствовал, что узнаю цену России только вне России и добуду любовь к ней вдали от нее. Едва только я очутился в море, на чужом корабле, среди чужих людей (пароход был аглицкий, и на нем ни души русской), мне стало грустно; мне сделалось так жалко друзей и товарищей моего детства, которых я оставил и которых я всегда любил, что прежде, чем вступить на твердую землю, я уже подумал о возврате. Три дни только я пробыл в чужих краях и, несмотря на то, что новость предметов начала меня завлекать, я поспешил на том же самом пароходе возвратиться, боясь, что иначе мне не удастся возвратиться. С тех пор я дал себе слово не питать и мысли о чужих краях, и точно, во все время пребыванья моего в Петербурге, в продолжение целых семи лет не приходили мне никогда на мысли чужие края, покамест обстоятельства моего здоровья, некоторые огорченья и наконец потребность большего уединения не заставили меня оставить Россию.

Два раза я возвращался потом в Россию, один раз даже с тем, чтобы в ней остаться навсегда. Я думал, что теперь особенно, получивши такую страсть узнавать всё, я в силах буду узнать многое. Но, странное дело, среди России я почти не увидал России. Все люди, с которыми я встречался, большею частию любили поговорить о том, что делается в Европе, а не в России. Я узнавал только то, что делается в аглицком клубе, да кое-что из того, что я и сам уже знал. Известно, что всякой из нас окружен своим кругом близких знакомых, из-за которого трудно ему увидать людей посторонних. Во-первых, уже потому, что с близкими обязан быть чаще, а во-вторых, потому, что круг друзей так уже сам по себе приятен, что нужно иметь слишком много самоотверженья, чтобы из него вырваться. Все, с которыми мне случилось познакомиться, наделяли меня уже готовыми выводами, заключениями, а не просто фактами, которых я искал. Я заметил вообще некоторую перемену в мыслях и умах. Всяк глядел на вещи взглядом более философическим, чем когда-либо прежде, во всякой вещи хотел увидать ее глубокий смысл и сильнейшее значение, — движенье, вообще показывающее большой шаг общества вперед. Но с другой стороны, от этого произошла торопливость делать выводы и заключенья из двух, трех фактов о всем целом и беспрестанная позабывчивость того, что не все вещи и не все стороны соображены и взвешены. Я заметил, что почти у всякого образовывалась в голове своя собственная Россия, и оттого бесконечные споры. Мне нужно было не того, мне нужно было просто таких бесед, как бывали в старину, как всяк рассказывал только то, что видел, слышал на веку, и разговор казался собраньем анекдотов, а не рассужденьем. Это мне нужно было уже и потому, что я и сам начинал невольно заражаться этой тороплввость заключать и выводить, всеобщим поветрием нынешнего времени.

Провинции наши меня еще более изумили. Там даже имя Россия не раздается на устах. Раздавалось, как мне показалось, на устах только то, что было прочитано в новейших романах, переведенных с французского. Словом — во всё пребыванье мое в России Россия у меня в голове рассеивалась и разлеталась. Я не мог никак ее собрать в одно целое; дух мой упадал, и самое желанье знать ее ослабевало. Но как только я выезжал из нее, она совокуплялась вновь в моих мы ях целой, желанье знать ее пробуждалось во мне вновь, и охота знакомиться со всяким свежим человеком, недавно выехавшим из России, становилась вновь сильна. Во мне рождалось даже уменье выспрашивать, и часто в один час разговора я узнавал то, чего не мог, живя в России, узнать в продолжение недели. Всякий знает, что за границей знакомства делаются гораздо легче, что на водах в Германии и на зимовьях в Италии сходятся люди, которые, может быть, не столкнулись бы никогда внутри земли своей и оставались бы век незнакомыми. Вот что заставило меня предпочесть пребыванье вне России, даже и в отношении побольше слышать о России. Я очень долго думал о том, каким бы образом узнать многое, делающееся в России, живя в России. Разъездами по государству немного возьмешь, останутся в голове только станции да трактиры. Знакомства и в городах и деревнях тоже довольно трудны для разъезжающего не по казенной надобности, могут принять за какого-нибудь шпиона, и приобретешь разве только сюжет для комедии, которой имя бестолковщина. Если ж узнают, что разъезжающий есть и писатель вместе, тогда положенье еще смешнее: половина читающей России уверена сурьезно, что я живу единственно для осмеянья всего, что ни есть в человеке, от головы до ног. А между тем никогда еще до сих пор не чувствовал так сильно потребность знать современное состояние нынешнего русского человека, — тем более, что теперь так разошлись все в образах мыслей, так вихорь недоразумений обуял всех, что никто не в силах судить верно друг друга, и нужно как бы щупать собственною рукою всякую вещь, не доверяя никому. Я не мог быть без этих сведений. Ныне избранные характеры и лица мое соч ния крупней прежних. Чем выше достоинство взятого лица, тем ощутительней, тем осязательней нужно выставить его перед читателем. Для этого нужны все те бесчисленные мелочи и подробности, которые говорят, что взятое лицо действительно жило на свете. Иначе оно станет идеальным: будет бледно и, сколько ни навяжи ему добродетелей, будет всё ничтожно. Нужно, чтобы русский читатель действительно почувствовал, что выведенное лицо взято именно из того самого тела, с которого создан и он сам, что это живое и его собственное тело. Тогда только сливается он сам с своим героем и нечувствительно принимает от него те внушения, которых никаким рассужденьем и никакою проповедью не внушишь. Это полное воплощенье в плоть, это полное округленье характера совершалось у меня только тогда, когда я заберу в уме своем весь этот прозаический существенный дрязг жизни, когда, содержа в голове все крупные черты характера, соберу в то же время вокруг его всё тряпье до малейшей булавки, которое кружится ежедневно вокруг человека, словом — когда соображу всё от мала до велика, ничего не пропустивши. У меня в этом отношении ум тот самый, какой бывает у большей части русских людей, то есть способный больше выводить, чем выдумывать. Мне всегда нужно было выслушать слишком много людей, чтобы образовалось во мне собственное мое мнение, и тогда только мое мнение находили здравым и умным. Когда же я не всех выслушаю и потороплюсь выводом, оно выходило только резко и необыкновенно. Даже в нынешней моей книге: Переписка с друзьями, в которой многое походит на одни предположения, собственно предположений нет. В ней всё выводы; но дело в том, что одни выводы взяты из всех сторон дела и потому всем ясны, другие из некоторых, не всем известных, и потому темны, а для многих кажутся даже и вовсе нелепицей. Вот отчего в редком моем сочинении не встречается рядом и зрелость и незрелость, и муж и ребенок, и учитель и ученик.

Итак, всего того, что мне нужно, я не мог достать. А не доставши его, мудрено ли, что я не мог работать? Как воевать с собою, если сделался требователен к самому себе? Как полететь воображеньем, если б оно и было, если рассудок на всяком шагу задает вопрос: зачем? Зачем случились многие такие обстоятельства, которых я не призывал? Зачем мне определено было не иначе приобрести познанье души человека, как произведя строгий анализ над собственной душою? Зачем желаньем изобразить русского человека я возгорелся не прежде, как узнавши получше общие законы действий человеческих, а узнал их не прежде, как пришедши к тому, кто один ведатель и действий человеческих и всех малейших наших душевных тайн. Зачем жажда знать душу человека так томила меня? Зачем, наконец, были такие обстоятельства, о которых я не могу даже сказать, но которые заставляли меня, против воли моей собственной, входить глубже в душу человека? Зачем венцом всех эстетических наслаждений во мне осталось свойство восхищаться красотой души человека везде, где бы я ее ни встретил? Зачем жажда знать душу человека так томила меня постоянно от дней моей юности? Определите мне прежде, зачем всё это произошло, и тогда спрашивайте: зачем я не могу писать того, что писал?

Я старался действовать наперекор обстоятельствам и этому порядку, не от меня начертанному. Я пробовал несколько раз писать по-прежнему, как писалось в молодости, то есть как попало, куда ни поведет перо мое; но ничто не лилось на бумагу. Обрадовавшись тому, что расписался кое-как в письмах к моим знакомым и друзьям, я захотел тотчас же из этого сделать употребленье, и едва только оправился от тяжкой болезни моей, как составил из них книгу, постаравшись дать ей какой-то порядок и последовательность, бы она походила на дельную книгу, не размысливши того, что многое, обращенное к некоторым, общество примет на свой , особенно после завещанья, обращенного к лицу всех соотечественников. Я боялся сам рассмат ее недостатки, а почти закрыл глаза на нее, зная, что если рассмотрю я построже мою книгу, может, она будет так же уничтожена, как я уничтожал Мертвые души и как уничтожал всё, что ни писал в последнее время. Я думал, что этой книгой я хоть сколько-нибудь заплачу за долгое мое молчание, введу и объясню мое трудное положение, почему я не мог писать в это время, обращу внимание на практическое и на дело жизни. Я думал вслед ее заговорить о том, что раскроет предо мною побольше Русь, освежит, оживит меня и заставит меня взяться за перо. Не тут-то было: всё обрушилось на меня упреками. Я услышал только толки о том, что не решается толками. Руки мои опустились. Порыв, который, мне показалось, начал было во мне пробуждаться, погас, и я нечувствительно сам собой пришел теперь к тому вопросу, который я до сих пор и не думал еще задавать в себе: должен ли я в самом деле писать? должен ли я оставаться на этом поприще, от которого в последнее время так явно меня всё отвлекало? Положим, если бы даже я в силах был как-нибудь победить , перо мое получило бы беглость и страницы полились непринужденно одна за другою — таково ли душевное состоянье мое, чтобы сочиненья мои были действительно в это время полезны и нужны нынешнему обществу? Бросим взгляд на нынешнее состояние общества, благоприятно ли нынешнее время для писателя вообще и вслед за тем для такого писателя, как я?

Все более или менее согласились называть нынешнее время переходным. Все, более чем когда-либо прежде, ныне чувствуют, что мир в дороге, а не у пристани, не на ночлеге, не на временной станции или отдыхе. Всё чего-то ищет, ищет уже не вне, а внутри себя. Вопросы нравственные взяли перевес и над политическими, и над учеными, и над всякими другими вопросами. И меч и гром пушек не в силах занимать мир. Везде обнаруживается более или менее мысль о внутреннем строении: всё ждет какого-то более стройнейшего порядка. Мысль о строении как себя, так и других делается общею. Со всеми замечательными, стоящими впереди других людьми случились какие-нибудь душевные внутренние перевороты, с иными даже в такие годы, в какие никогда невозможны были доселе перемены в человеке и улучшения. Всяк более или менее чувствует, что он не находится в том именно состоянии своем, в каком должен быть, хотя и не знает, в чем именно должно состоять это желанное состояние. Но это желанное состояние ищется всеми; уши всех чутко обращены в т сторон , где думают услышать хоть что-нибудь о вопросах, всех занимающих. Никто не хочет читать другой книги, кроме той, где может содержаться хотя намек на эти вопросы. Надобны ли в это время сочинения такого писателя, который одарен способностью творить, создавать живые образы людей и представлять ярко жизнь в том виде, как она представляется ему самому, мучимому жаждой знать ее? Определим себе прежде, что такое тот писатель, которого главный талант состоит в творчестве.

Все более или менее согласны в том, что писатель-творец творит творенье свое в поученье людей. Требованья от него слишком велики — и справедливо: для того, чтобы передавать одну верную копию с того, что видим перед глазами, есть также другие писатели, одаренные иногда в высшей степени способностью живописать, но лишенные способности творить. Но кто создает, кто трудится над этим долго, кому приходится дорого его создание, тот должен уже потрудиться недаром. Нужно, чтобы в созданьи его жизнь сделала какой-нибудь шаг вперед и чтобы он, постигнувши современность, ставши в уровень с веком, умел обратно воздать ему за наученье себя наученьем его. Так, по крайней , определяют поэтов и вообще писателей, наделенных творчеством, эстетики как нынешнего времени, так и прежних времен. Возвратить людей в том же виде, в каком и взял, для писателя-творца даже невозможно: это дело сделает лучше его тот, кто, владея беглою кистью, может рисовать всякую минуту всё, что проходит пред его глазами, не мучимый и не тревожимый внутри ничем.

Стало быть, в нынешнее время, когда все так заняты вопросом жизни, такой писатель может, более чем кто-либо другой, быть разрешителем современных вопросов; но когда и в каком случае? В таком случае и тогда, когда уж он всё разрешил себе, что ни тревожит его самого. Если он, при всех великих дарах, при картинной живописи слова, при орлиной силе взгляда, при возносящей силе лиризма и поражающей силе сарказма, и приобретет полное познанье земли своей и своего народа в корне и в ветвях, воспитается как гражданин своей земли и как гражданин всего человечества, и как кремень станет во всем том, в чем повелено быть крепку скале — человеку, тогда он выступай на поприще. Владея такими средствами, орудьями, станет подавать он обществу людей, потребных ему в нынешнее время, в современную эпоху и оденет их портретною живостью, которая делает изображенный образ преследует нас повсюду так, что нельзя и оторваться. Разумеет , что с такими средствами ему ничего не будет стоить выгнать из голов всех тех героев, которых напустили туда модные писатели. Заговори только с обществом, наместо самых жарких рассуждений, этими живыми образами, которые, как полные хозяева, входят в души людей, и двери сердец растворятся сами навстречу к принятью их, если только почувствуют, хоть каплю почувствуют, что они взяты из нашей природы, из того же тела. Тогда, разумеется, кто может подействовать ныне сильней такого писателя, и кто может быть более его нужным нынешнему времени и нынешней эпохе? Но если он, имея действительно некоторые из тех орудий, сам еще не воспитался так, как гражданин земли своей и гражданин всемирный, если он, покорный общему нынешнему влечению всех, сам еще строится и создается, тогда ему даже опасно выходить на поприще: его влиянье может быть скорей вредно, чем полезно. Это строенье себя самого непременно обнаруживается во всем, что ни будет выходить из-под пера его. Чем он сам менее похож на других людей, чем он необыкновеннее, чем отличнее от других, чем своеобразнее, тем больше может произвести всеобщих заблуждений и недоразумений. То, что в нем есть не более, как естественное явленье, законный ход его необыкновенного организма, состоянье временн духа, может показать другим людям верховною точкою, до которой следует всем дойти. Чем больше одушевится он любовью к героям и лицам своим, чем больше отделает, чем с большею живостью выставит их, тем больше вреда. Пример тому в глазах наших. Известная французская писательница, больше всех других наделенная талантами, в немного лет произвела сильнее измененье в нравах, чем все писатели, заботившиеся о развращении людей. Она, может быть, и в помышленьи не имела проповедовать разврат, а обнаружила только временное заблужденье свое, от которого потом, может быть, и отказалась, переступивши в другую эпоху своего состояния душевного. А слово уже брошено. Слово как воробей, говорит наша пословица, выпустивши его, не схватишь потом.

Я сам писатель, не лишенный творчества; я владею также некоторыми из тех даров, которые способны увлекать. Покорный, общему стремлению, которое не от нас, но совершается по воле того , [помышляю я] о своем собственном строеньи, как помышляют и другие. Я чувствую, что и теперь нахожусь далеко от того, к чему стремлюсь, а потому не должен выступать. Самая вышедшая книга Переписка с друзьями служит тому доказательством. Если и эта книга, которая не более, как рассуждение, говорят, неопределительностью своею производит заблуждения, распространяет даже ложные мысли; если и из этих писем, говорят, остаются в голове, как живые картины, целиком фразы и страницы, — что же было, если бы я выступил живыми образами повествовательного сочинения наместо этих писем? Я сам слышу, что я тут гораздо сильней, чем в рассуждениях. Теперь еще может меня оспаривать критика, а тогда вряд ли бы в силах был меня кто опровергнуть. Образы мои были соблазнительны и так бы заст крепко в головы, что критика бы их оттуда не вытащила. Не нужно упускать того из виду, все выставленные лица и характеры должны были доказать истину моих собственных убеждений. Как сравню эту книгу с уничтоженными мною Мертвыми душами, не могу возблагодарить за насланное мне внушение уничтожить. В книге моих писем я всё-таки стою на высшей точке, нежели в уничтоженных Мертвых душах. Темнота выражения во многих местах сбивает только читателя, но если бы пояснее выразил ту же самую мысль, со мною бы многие перестали спорить. В уничтоженных Мертвых душах гораздо больше выражалось моего переходного состояния, гораздо меньшая определительность в главных основаниях и мысль двигательней, а уже много увлекательности в частях, и герои были соблазнительны. Словом — как честный , я должен бы оставить перо, даже и тогда, если бы действительно почувствовал позыв к нему. На это дело следует взглянуть благоразумно. Все те, которые легкомысленно требуют от меня продолжения писать и в то же время бранят мою нынеш , должны по крайней рассмотреть поближе всё это дело и не пропустить всех тех обстоятельств, которых не пропускает никакой судья, если только произносит над кем-либо суд свой. Мне кажется, что теперь не только тот, кто пишет, но всякой ум вообще, если только наклонен к тому, чтобы делать выводы и заключенья, а сам в то же время еще , должен удержаться от деятельности. Из людей умных должны выступать на поприще только , которые кончили свое воспитанье и создались как граждане земли своей, а из писателей только такие, которые, любя Россию так же пламенно, как тот, который дал себе названье Луганского козака, умеют по следам его живописать природу, как она есть, не скрывая ни дурного, ни хорошего в русском и руководствуясь единственно желаньем ввести всех в действительное положение русского человека.

Мне, верно, потяжелей, чем кому-либо другому, отказаться от писательства, когда это составляло единственный предмет всех моих мышлений, когда я всё прочее оставил, все лучшие приманки жизни и, как монах, разорвал связи со всем тем, что мило человеку на земле, затем, чтобы ни о чем другом не помышлять, кроме труда своего. Мне не легко отказаться от писательства, одни из лучших минут в жизни моей были те, когда я наконец клал на бумагу то, что выносилось долговременно в моих мыслях; когда я и до сих пор уверен, что едва есть ли высшее из наслаждений, как наслажденье творить. Но, повторяю вновь, как честный человек, я должен положить перо даже и тогда, если бы чувствовал позыв к нему.

Не знаю, достало ли бы у меня честности это сделать, если бы не отнялась у меня способность писать; потому что, — скажу откровенно, — жизнь потеряла бы для меня тогда вдруг всю цену, и не писать для меня совершенно значило то же, что не жить. Но нет лишений, во след которым нам посылается замена, в свидетельство, что ни на малое время не оставляет человека создатель. Сердце ни на минуту не остается пусто и не может быть без какого-нибудь желанья. Как земля, на время освобожденная от пашни, износит другие травы, покуда вновь не обратится под пашню, оплодотворенная и удобренная ими, так и во мне, как только способность писать , мысли как бы сами вновь возвратились к тому, о чем я помышлял в самом детстве. Мне захотелось служить на какой бы ни было, хотя на самой мелкой и незаметной должности, но служить земле своей, так служить, как я хотел некогда, и даже гораздо лучше, нежели я некогда хотел. Мысль о службе меня никогда не оставляла. Я примирился и с писательством своим только тогда, когда почувствовал, что на этом поприще могу также служить земле своей. Но и тогда, однако же, я помышлял, как только кончу большое сочинение, вступить, по примеру других, в службу и взять место. Планы мои виды были только горды и заносчивы. Мне казалось, что если только доказать, что я точно знаю русского человека в корне и в существенных его началах, как в тех, которые обнаружены всем, так равно и в тех, в нем покуда скрыты и видны не для всех, что знаю душу человека не по книгам и рассказам, но по опыту, влекомый от младенчества желаньем знать человека, — то мне дадут такое место, где я буду в соприкосновении с людьми разных сословий, с многими людьми в соприкосновении личном, а не посредством бумаг и канцелярий, где я могу употребить с действительной пользой мое знанье человека и где могу быть полезным многим людям, а для себя самого приобрести еще большее познание человека. Мне казалось, что больше всего страждет всё на Руси от взаимных недоразумений, а что больше нам нужен всякой такой человек, который при некотором познаньи души и сердца и при некотором знаньи вообще, проникнут был желаньем истинным мирить. Я видел и уже испытал, как личным переговором и объясненьем прекращать можно много таких , которые никогда не оканчиваются на бумаге. Я думал, что хоть теперь и нет таких мест, но что я получу после того, как выйдет вполне мое сочинение, и приготовлял уже в мыслях и самый проект, в котором намеревался изъяснить, как вследствие тех способностей, какие у меня есть, я могу быть нужен и полезен России. Замыслы мои были горды, но так как они были основаны только на успехе моего сочинения, то и упали вместе с тем, как оставила меня способность производить созданья поэтические. Теперь все должности мне кажутся равны, все места равно значительны, от малого до великого, если только на них взглянешь значительно. И мне кажется, что если только хотя сколько-нибудь умеешь ценить человека и понимать его достоинство, которое в нем бывает даже и среди множества недостатков, и если только при этом хоть сколько-нибудь имеешь истинно христианской любви к человеку и, в заключенье проникнут точно любовью к России, — то, мне кажется, на всяком месте можно сделать много добра. Сила влияния нравственного выше всяких сил. Место и должность сделались для меня, как для плывущего по морю пристань и твердая земля.

Я убежден, что теперь всякому тому, кто пламенеет желаньем добра, кто русской и кому дорога честь земли русской, должно сейчас также брать многие места и должности в государстве, с такой же ревностью, как становился некогда из нас всяк в ряды противу неприятелей спасать родную землю, потому что неправда велика и много опозорила С другой стороны я убежден, что место и должность нужны для самого себя, для

Как ни бурно нынешнее время, как ни мятутся и ни волнуются вокруг умы, как ни возмущает тебя собственный ум твой, — но можно остаться среди всего этого в тишине, если с тем именно возьмешь свое место, чтобы на нем исполнить долг таким образом, чтобы не стыдно было дать и за который дашь ответ небу. Как бы то ни было, но жизнь для нас уже не загадка. Она была тогда загадка, когда умнейшие из людей, мыслителей до поэтов, над ней задумывались и приходили только к сознанью, что не знают, что такое жизнь. Но когда один всех наиумнейший, сказал твердо, не колеблясь никаким сомнением, что он знает, что такое жизнь, когда этот один признан всеми за величайшего человека из всех доселе бывших, даже и теми, которые не признают в нем его божественности, тогда следует поверить ему на слово, даже и в таком случае, если бы он просто человек. Стало быть, вопрос решен: что такое жизнь.

Этого мало. Нам дан полнейший закон всех действий наших, тот закон, которого не может стеснить или остановить никакая власть, который можно внести даже в тюремные стены, но которого, однако ж, нельзя исполнять на воздухе: нужно для того стоять хоть на каком-нибудь земном грунте. Находясь в должности и на месте, все-таки идешь по дороге; не имея определенного места и должности, идешь через кусты и овраги, как попало, хотя и та же цель. По дороге идти легче, нежели без дороги. Если взглянешь на место и должность, как на средство к достиженью не цели земной, но цели небесной, во спасенье своей души — увидишь, что закон, данный Христом, дан как бы для тебя самого, как устремлен лично к тебе самому, затем, чтобы ясно показать тебе, как быть на своем месте во взятой тобою должности. Христианину сказано ясно, как ему быть с высшими, так что если хотя немного он из того исполнит, все высшие его полюбят. Христианину сказано ясно, как ему быть с теми, которые его пониже, так что если хотя отчасти он это исполнит, все низшие ему предадутся всею душой своей. Всю эту всемирность человеколюбивого закона Христова, всё это отношенье человека к человечеству может из нас перенести всяк на свое небольшое поприще. Стоит только всех тех людей, с которыми происходят у нас частные неприятности наищекотливейшие, обратить именно в тех самых ближних и братьев, которых повелевает больше всего прощать и любить Христос. Стоит только не смотреть на то, как другие с тобою поступают, а смотреть на то, как сам поступаешь с другими. Стоит только не смотреть на то, как тебя любят другие, а смотреть только на то, любишь ли сам их. Стоит только, не оскорбяс ничем, подавать первому руку на примиренье. Стоит поступать так в продолжение небольшого времени, и увидишь, что и тебе легче с другими, и другим легче с тобою, и в силах будешь точно произвести много полезных дел почти на незаметном месте. Трудней всего на свете тому, кто не прикрепил себя к месту, не определил себе, в чем его должность: ему трудней всего применить к себе закон Христов, который на то, чтобы исполняться на земле, а не на воздухе; а потому и жизнь должна быть для него вечной загадкой. Пред ним узник в тюрьме имеет преимущество: он знает, что он узник, а потому и знает, что брать из закона. Пред ним нищий имеет преимущество: он тоже при должности, он нищий, а потому и знает, что брать из закона Христова. Но человек, не знающий, в чем его должность, где его место, не определивший себе ничего и не остановившийся ни на чем, пребывает ни в мире, ни вне мира, не узнает, кто ближний его, кто братья, кого нужно любить, кому прощать. Весь мир не полюбишь, если не начнешь прежде любить тех, которые стоят поближе к тебе и имеют случай огорчить тебя. Он ближе всех к холодной черствости душевной.

Итак, после долгих лет и трудов, и опытов, и разм , идя видимо вперед, я пришел к тому, о чем уж помышлял во время моего детства: что назначенье человека — служить и вся жизнь наша есть служба. Не забывать только нужно того, что взято место в земном государстве затем, чтобы служить на нем государю небесному и потому иметь в виду его закон. Только так служа, можно угодить всем: государю, и народу, и земле своей.

Уверившись в этом, я уже готов был тогда взять всякую должность, хотя, соображаясь с своими способностями, старался выбрать такую, которая продолжала бы практически знакомить с русским человеком, чтобы, если возвратится мне способность писать, набрались бы у меня материалы. Одною из главных причин моего путешествия к святым было желанье искреннее помолиться и испросить благословений на честное исполненье должности, на вступленье в жизнь, у самого того, кто открыл нам тайну жизни, на том самом месте, где некогда проходили стопы его; поблагодарить за всё, что ни случилось в моей жизни, испросить деятельности и напутственного освежения на дело, для которого я себя воспитывал и к которому приготовлял себя. Тут я не нахожу ничего странного, если и ученик, по окончании своего , спешит сказать благодарственное слово учителю. Если сын спешит на могилу отца перед тем, как предстоит ему поприще, — почему же и мне не поклониться той могиле, которой поклоняются все, на которой все получают себе какое-нибудь напутствие, где вдохновляются все, даже и не поэты? Странно, может , то, что я об этом сказал в печатной книге. Но я в то время только что оправился от тяжкой болезни. Я был слаб; я не думал, что я буду в силах совершить это путешествие. Мне хотелось, чтобы помолились мне те, которых вся жизнь стала одно молитвой. Я не знал, как сделать, чтобы голос мой достигнул в глубину келий и стен затворников, в мысли, что авось кто-либо из прочитавших донесет им мое слово. Я просил обо мне и других молиться, потому что не знал, чья молитва из нас угодней тому, кому мы все молимся. Знаю только то, что наипрезреннейший из нас может завтра же сделаться лучше всех нас, и его молитва будет всех ближе к богу. За это не следовало бы меня много осуждать, а выполнить, помня слова: просящему дай.

Как случилось, что я должен обо всем входить в объясненья с читателем, этого я сам не могу понять. Знаю только то, что никогда, даже с наиискреннейшими приятелями, я не хотел изъясняться насчет сокровеннейших моих помышлений. Я решился твердо не открывать ничего из душевной своей истории, выносить всякие заключения о себе, какие бы ни раздавались, в уверенности, что когда выйдет второй и третий том Мертвых душ, всё будет объяснено ими и никто не будет делать запроса: что такое сам автор? хотя автор и должен был весь спрятаться за своих героев. Но, начавши некоторые объяснения по поводу моих сочинений, я должен был неминуемо заговорить о себе самом, потому что сочиненья связаны тесно с делом моей души, Бог весть, может быть, и в этом была также воля того, без воли которого ничто не делается на свете; может быть, произошло это именно затем, чтобы дать мне возможность взглянуть на себя самого. Мне легко было почувствовать некоторую гордость, особенно после того, удалось мне действительно избавиться от многих недостатков. Эта гордость во мне бы жила беспрестанно, и ее бы мне никто не указал. Известно, что достаточно приобрести в обращеньях с людьми некоторую ровность характера и снисходительность, чтобы заставить их уже не замечать в нас наших недостатков. Но, когда выставишься перед лицо незнакомых людей, перед лицо всего света, и разберут по нитке всякое твое действие, всякой поступок, и люди всех возможных убеждений, предубеждений, образов мыслей взглянут на тебя каждый по-своему, и посыплются со всех сторон упреки впопад и не впопад, ударят и с умыслом, и невзначай по всем чувствительным струнам твоим, — тут поневоле взглянешь на себя с таких сторон, с каких бы никогда на себя не взглянул; станешь в себе отыскивать тех недостатков, которых никогда бы не вздумал прежде отыскивать. Это та страшная школа, от которой или точно свихнешь с ума, или поумнеешь больше, чем когда-либо. Не без стыда и краски в лице я перечитываю сам многое в моей книге, но при всем том благодарю бога, давшего мне силы издать ее в свет. Мне нужно было иметь зеркало, в которое бы я мог глядеться и видеть получше себя, а без этой книги вряд ли бы я имел это зеркало. Итак, замышленная от искреннего желания принести пользу другим книга моя принесла прежде всего пользу мне самому.

Но да позволено мне будет сказать здесь несколько слов относительно полезности ее другим. Точно ли бесполезна моя книга другим и особенно обществу в его нынешнем, современном виде? Мне кажется, все судившие ее взглянули на нее какими-то широкими , как-то уже слишком сгоряча. Нужно было судить о ней похладнокровнее. Вместо того, чтобы выступать ратниками за всё общество и вызывать меня на суд перед всю Россию, нужно было рассмотреть дело проще, рассмотреть книгу, что такое она в своем основании, а не останавливаться над частями и подробностями прежде, чем объяснился вполне внутренний смысл ее. От этого вышли пустые придирки к словам и приписанье многому такого смысла, который мне никогда и в ум, не мог придти. Начать с того, что я всегда имел право сказать о том, о чем говорил в моей книге, если бы только выразился попроще и поприличнее. Учить общество в том смысле, какой некоторые мне приписали, я вовсе не думал. Учить я принимал в том простом значении, в каком повелевает нам церковь учить друг друга и беспрестанно, умея с такой же охотой принимать и от других советы, с какой подавать их самому. А я был готов в то время принимать и от других советы. Я не представлял себе общества школой, наполненной моими учениками, а себя его учителем. Я не всходил с моей книгой на кафедру, требуя, чтобы все по ней учились. Я пришел к своим собратьям, соученикам, как равный им соученик; принес несколько тетрадей, которые успел записать со слов того же учителя, у которого мы все учимся; принес на выбор, чтобы всяк взял, что кому придется: Тут были письма, писанные к людям разных характеров, разных склонностей, и притом находившимся на разных степенях своего собственного душевного состояния, которые никак не могли прийтись ровно всем. Я думал, что каждый схватит только, что нужно ему, а на другое не обратит внимания. Я не думал, что иной, схвативши то, что нужно для другого, будет кричать: «Это мне не нужно!» — и сердиться за то. Я никакой новой науки не брался проповедать. Как ученик, кое в чем успевший больше другого, я хотел только открыть другим, как полегче выучивать уроки, которые даются нам нашим учителем. Я думал, что, при прочтении книги, будет мне сказано: «Благодарю тебя, собрат», а не: «Благодарю тебя, учитель». Если бы не завещание, которое я поместил довольно неосторожно, в котором намекал о поученьи, которое обязан дать всяк автор поэтическими созданьями своими, никто бы и не вздумал мне приписывать этого апостольства, несмотря даже на решительный слог и некоторую лирическую торжественность речи. Но в книге моей отыщет много себе полезного всяк тот, кто уже глядит в собственную душу свою.

Что же касается до мненья, будто книга моя должна произвести вред, с этим не могу согласиться ни в каком случае. В книге, несмотря на все ее недостатки, слишком явно выступило желанье добра. Несмотря на многие неопределительные и темные места, главное видно в ней ясно, и после чтения ее приходишь к тому же заключенью, что верховная инстанция всего есть церковь и разрешенье вопросов жизни в ней. Стало быть, во всяком случае, после книги моей читатель обратится к церкви, а в церкви встретит и учителей церкви, которые укажут, что следует ему взять из моей книги для себя, а может быть, дадут ему, наместо моей книги, другие позначительнее, полезнее и для которых он оставит мою книгу, как ученик бросает склады, когда выучится читать по верхам.

В заключеньи всего я должен заметить: сужденья больш частию были слишком уж решительны, слишком резки, и всяк укорявший меня в недостатке смиренья истинного, не показал смиренья относительно меня самого. Положим, я в гордости своей, основавшись на многих достоинствах, мне приписанных всеми, мог подумать, что я стою выше всех и имею право произносить над другим. Но, на чем основываясь, мог судить меня решительно тот, кто не почувствовал, что он стоит выше меня? Как бы то ни было, но чтобы произнести полный суд над чем бы то ни было, нужно выше того, которого судишь. Можно делать замечанья по частям на то и на другое, можно давать и мненья, и советы, но выводи , основываясь на этих мненьях, обо всем человеке, объявлять его решительно помешавшимся, сошедшим с ума, называть лжецом и обманщиком, надевшим личину набожности, приписывать подлые и низкие цели — это такого рода обвинения, которых я бы не в силах даже отъявленного мерзавца, который заклеймен клеймом всеобщего презрения. Мне кажется, что прежде, чем произносить такие обвинения, следовало бы хоть сколько-нибудь содрогнуться душою и подумать о том, каково было бы нам самим, если бы такие обвинения обрушились на нас публично, в виду всего света. Не мешало бы подумать прежде, чем произносить такое обвинение: «Не ошибаюсь ли я сам? Ведь я тоже человек. Дело здесь душевное. Душа человека — кладезь, не для всех доступный иногда, и на видимом сходстве некоторых признаков нельзя основываться. Часто и наиискуснейшие врачи принимали одну болезнь за другую и узнавали ошибку свою только тогда, когда разр ывали уже мертвый труп». Нет, в книге: Переписка с друзьями — как ни много недостатков во всех отношениях, но есть также в ней много того, что не скоро может быть доступно всем. Нечего утверждаться на том, что прочел два или три раза книгу, иной и десять раз прочтет, и ничего из этого не выйдет. Для того, чтобы сколько-нибудь почувствовать эту книгу, нужно иметь или очень просту и добрую душу, или быть слишком многосторонним человеком, при уме, обнимающем со всех сторон, заключал бы высокий поэтический талант и душу, умеющую любить полною и глубокою любовью.

Не могу не признаться, что вся эта путаница и недоразумение было для меня очень тяжело, — тем более, что я думал, что в книге моей скорей зерно примиренья, а не раздора [4] . Душа моя изнемогла бы от множества упреков, из них многие были так страшны, что не дай их бог никому получать. Не могу не изъявить также и благодарности тем, которые могли бы также осыпать меня за многое упреками, но которые, почувствовав, что их уже слишком много для немощной натуры человека, рукой скорбящего брата приподняли меня, повелевши ободриться. Бог да вознаградит их: я не знаю выше подвига, как подать руку изнемогшему духом.

Статья, написанная в конце мая — июле 1847 года в ответ на разгромную критику «Выбранных мест из переписки с друзьями» (прежде всего на письмо В. Г. Белинского от 15 июля 1847), которая обвиняла его в отречении от собственного творчества [5] . До 1855 г. ходила в списках. В рукописи — единственном источнике текста — заглавия нет. Озаглавлено С. П. Шевырёвым, редактировавшим «Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти». М., 1855. В приложении к этому изданию, содержащему вторую часть «Мертвых душ», и была впервые опубликована данная статья [6] .

Please wait.

We are checking your browser. ficbook.net

Why do I have to complete a CAPTCHA?

Completing the CAPTCHA proves you are a human and gives you temporary access to the web property.

What can I do to prevent this in the future?

If you are on a personal connection, like at home, you can run an anti-virus scan on your device to make sure it is not infected with malware.

If you are at an office or shared network, you can ask the network administrator to run a scan across the network looking for misconfigured or infected devices.

Another way to prevent getting this page in the future is to use Privacy Pass. You may need to download version 2.0 now from the Chrome Web Store.

Cloudflare Ray ID: 65498a5958192313 • Your IP : 46.175.165.20 • Performance & security by Cloudflare

Уголовный розыск: 228 книг — скачать в fb2, txt на андроид или читать онлайн

Уголовный розыск

Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург

Созданный в 1918 году уголовный розыск Петрограда – Ленинграда – Петербурга с первых дней своего существования вот уже 90 лет ведет беспощадную борьбу с преступностью. Яркие эпизоды этого противостояния, рассказывающие об истории раскрытий громких уголовных дел, включены в данный сборник.

Вы узнаете: Как были разгромлены банды легендарных Леньки Пантелеева, Чугуна и Ваньки Белки. Как сыщики идут по следам сексуальных маньяков и серийных убийц. Как работают «под прикрытием» сотрудники угрозыска. Как берут с поличным грабителей и налетчиков.

Об этом и многом другом читайте в книге «Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург».

Начальник уголовного розыска. Непридуманное

Сборник рассказов о работе уголовного розыска. Трагедии, подлости, глупости, печальный юмор и неотвратимость сурового наказания.

Поручается уголовному розыску (сборник)

Ограблен магазин, подозреваемые задержаны. Но почему пытается покончить с собой сотрудница того самого магазина? Какое имеет отношение к преступлению старый рецидивист-неудачник? Кто и зачем сфабриковал письма, попавшие в руки сотрудников уголовного розыска? Сложное и запутанное дело расследует Антон Бирюков, давно знакомый всем любителям отечественной остросюжетной литературы.

Мы из БУРа. Рассказы о Белгородском уголовном розыске

В книге на основе имевших место событиях отражена работа Белгородского уголовного розыска послеперестроечного периода. На примере раскрытия ряда преступлений показана цена торжества закона, физические и моральные издержки, которые приходится испытывать в работе уголовного розыска.

#HelenShePaintings in the interior! Как правильно подписать картины для продажи на Saatchiart.com

В книге рассказывается о реально действовавших сотрудниках, чьими нервами и усилиями сохранён покой жителей Белгорода в лихие девяностые.

Миллион на монаха

Книга рассказывает о реальных случаях из яркой служебной практики заведующего всем уголовным розыском Российской империи Аркадия Францевича Кошко. Он сумел организовать работу по изобличению преступников на высочайшем профессиональном уровне. На состоявшемся в 1913 году в Швейцарии Международном съезде криминалистов русская сыскная полиция была признана лучшей в мире по раскрываемости неочевидных преступлений.

Книга рассказывает о реальных случаях из яркой служебной практики заведующего всем уголовным розыском Российской империи Аркадия Францевича Кошко. Поражает уникальность и остроумие спланированных А. Ф. Кошко оперативных комбинаций. Им широко применялись такие методы, как наружное наблюдение, внедрение агентуры в преступную среду, а также прослушивание телефонных переговоров и использование служебно-розыскных собак.

По мотивам книг Аркадия Францевича созданы сериал «Короли российского сыска» с Арменом Джигарханяном в главной роли и фильм «Настройщик» режиссёра Киры Муратовой с Ренатой Литвиновой в главной роли.

Очерки уголовного мира царской России

Аркадий Кошко (1867–1928) – замечательный сыщик, руководитель Московской полиции и глава российского уголовного розыска, прозванный отечественным Шерлоком Холмсом. «Очерки уголовного мира царской России» – это трехтомная книга воспоминаний Аркадия Кошко, один из лучших путеводителей по миру криминальных традиций дореволюционного общества, кладезь знаний о характерах, повадках и методах деятельности преступников и полицейских.

Мемуары А. Кошко стали основой для множества детективов, написанных современными авторами. Этот выдающийся человек удачно совмещал в своей практике методы агентурной деятельности и использование научных достижений криминалистики, прославился исследованиями по идентификации личности и трудами по составлению уникальной картотеки преступников.

Благодаря его работе, в начале 20 века русский сыск был признан лучшим в мире по раскрываемости уголовных преступлений.

Начальник сыскной полиции Российской Империи рассказывает о своей службе, о преступлениях, в раскрытии которых принимал участие. Большой результат давала разработанная А. Ф. Кошко новая система идентификации личности, основанная на особой классификации антропометрических и дактилоскопических данных.

Московский сыск благодаря своим фотографическим, антропометрическим, дактилоскопическим кабинетам создал исключительно точную картотеку преступников. Позднее эта система была заимствована Скотланд-Ярдом. Когда после революции генерал Кошко вынужден был бежать из России, именно англичане предложили ему возглавить у них исследовательский отдел.

Московский период в жизни А. Ф. Кошко принес ему славу, ордена и новое повышение. Он был назначен заведующим всем уголовным розыском Российской империи.

Старлей из УГРО, или Честь имею. Книга первая

Мелкий конфликт оперативника уголовного розыска Федора Углова со своим полицейским начальством выливается для него в большие неприятности. Проблемы, накатившие подобно снежной лавине, фактически выживают парня с места службы. Углов организовывает частное детективное агентство, в котором продолжает успешно заниматься борьбой с преступностью.

Клубок преступлений раскручивается и приводит его к людям из очень влиятельного силового ведомства. Жизнь молодого оперативника на волоске…

Новгородские пляски, или Исповедь алкоголика

К частному детективу обратилась клиентка, которую интересуют отношения, складывающиеся у ее супруга с неизвестной ей молодой девушкой. Частный детектив Андреев начинает слежку за мужем своей клиентки, и становится свидетелем угона его автомобиля. Банда преступников, совершивших кражу автомобиля, вычисляют сыщика и убивают его, зарыв труп в сугробе на трассе.

Работники уголовного розыска приступают к расследованию угона и убийства своего бывшего коллеги. К расследованию подключается и бригада частного детектива Осокина, которого нанимает та же клиентка. В ходе расследования выясняются обстоятельства и факты преступной деятельности организованной преступной группы, занимающейся отнятием успешного бизнеса у предпринимателей…

Роман «Бешеная» – первая книга из цикла произведений о капитане Дарье Шевчук, старшем оперуполномоченном уголовного розыска, рыжеволосой красавице и грозе криминального мира города Шантарска. Один из первых экранизированных бестселлеров короля русского детектива Александра Бушкова, потеснивших на российском рынке западных корифеев жанра.

Артур Тульский с малых лет мотался со шпаной, и его воспитывал вор по прозвищу Варшава. Тульский подсознательно был готов выковать авторитет в криминальной среде. Артем Токарев рос с отцом, работавшим в уголовном розыске, и мечтал стать опером. Но жизнь смешала все планы… Артем в случайной драке заработал судимость и лишил себя возможности попасть в органы.

Как выбрать модульную картину?

Артур, на собственном опыте познав цену блатной романтики, пошел служить в уголовный розыск. Их судьбы переплелись, несмотря на различия характеров и воспитания. И когда в их жизни появляется тень серийного убийцы, они принимают решение найти его… Последствия будут необратимы…

Во время съемок телесериала в парке «Сокольники» убит водитель съемочной группы и бесследно исчезла жена сценариста. На первый взгляд все указывает на очередную разборку между криминальными группировками, ведь убитый водитель связан и с азартными играми, и с наркотиками.

Однако вскоре появляется версия о том, что убийство на съемочной площадке направлено на срыв работы по созданию сериала, а это, в свою очередь, выводит на первый план новых подозреваемых. В этот раз сотруднику уголовного розыска Насте Каменской работать куда труднее, чем раньше: полковник Гордеев ушел на пенсию, а с новым начальником отношения у нее никак не складываются.

Каменской приходится всерьез задуматься над тем, оставаться ли служить на Петровке или все-таки уходить..

Каникулы в Братске или Тайны смерти

В детективном романе сибирского писателя Юрия Молчанова раскрывается самые интригующие события в расследовании смерти двух людей. Повествование можно сравнить с водой, кипящей в котле. Возле гостиницы обнаружен труп молодой женщины. Чуть позже в то же утро обнаруживают мертвым и деда погибшей девушки.

В гибели двух людей подозревают шесть человек – у каждого из них имелся свой мотив. Расследование ведет капитан уголовного розыска Уваров. Именно ему предстоит выяснить, кто из подозреваемых, не смотря на явные мотивы у каждого, смог перейти черту и забрать жизни деда и его внучки.

Послевоенные месяцы 1945 года. Бывший полковой разведчик Владимир Шарапов поступает на работу в Московский уголовный розыск. В составе оперативной группы, которую возглавляет капитан Жеглов, он должен разоблачить и обезвредить опасную банду «Черная кошка»… Экранизация культовой книги получила широчайшую известность под названием «Место встречи изменить нельзя».

Ночной клуб «Двадцать пятый час», стрип-бар, лучшие танцовщицы, запах порока и больших денег… Каждый уголовный авторитет в городе хочет в одиночку снимать сливки с этой козырной точки. Так что ничего удивительного, что директор клуба и его помощник один за другим отправились на тот свет.

Два снайперских выстрела – и доходное место на время осталось «бесхозным». Но сотрудник уголовного розыска капитан Богдан Городовой, расследующий двойное убийство, уникальной интуицией чувствует, что это вовсе не бандитские разборки и не очередной передел.

Никто не спешит занять пустующее место, уголовный мир города в замешательстве… Значит, вмешался кто-то чужой. И, коль дело не связано с бизнесом, похоже, это чья-то месть…

Записки Видока, начальника Парижской тайной полиции

Эжен Видок – один из первых частных детективов, начальник управления национальной безопасности Франции. «Записки Видока» – подлинная история жизни этого удивительного человека, оказавшего влияние на будущее уголовного розыска. Перепробовав множество профессий, Видок не раз попадал в тюрьму, бежал и снова оказывался за решёткой, за что был прозван «королём риска» и «оборотнем».

В 1799 году Видок бежал из тюрьмы в очередной раз и 10 лет жил в Париже. Шантажируемый бывшими сокамерниками, он сделал решительный шаг: отправился в полицейскую префектуру Парижа и предложил свои услуги. В 1811 году он сформировал особую бригаду из бывших уголовников по принципу: «Только преступник может побороть преступление».

Во многом по этой причине о его конторе ходили плохие слухи, что не мешало ему пользоваться расположением начальства. Бригада получила название «Сюрте» («Безопасность»). После окончательного ухода из полиции в 1833 году организовал «частную полицию» – собственное «Бюро расследований» (первое в мире).

Видок считается одним из первых профессиональных частных детективов. Вершиной его карьеры стала должность руководителя канцелярии министра иностранных дел и фактического главы правительства А. Ламартина во время Революции 1848 года. ©&℗ ИП Воробьёв В.

А. Продюсер издания: Владимир Воробьёв.

Когда любовь соперница у смерти

Много чего видывал за время своей службы в уголовном розыске капитан Петрович. Но чтоб такой «латиноамериканский» накал страстей… В квартире обнаружены трупы молодых мужа и жены – ночью их зарубили топором. А на соседнем этаже, оказывается, этой же ночью развлекалась со своим любовником сестра жены, которая уже давно была неравнодушна к ее мужу… А любовник, оказывается, был страстно влюблен в убитую… Вот и разберись тут – кто, кого и за что! И Петрович встает на след.

Распутать это дело он обязан во что бы то ни стало. И не только потому, что это его профессиональный долг и вопрос чести. Капитану очень приглянулась сестра убитой…

Тульский – Токарев. Часть 2

Артур Тульский с малых лет мотался со шпаной, и его воспитывал вор по прозвищу Варшава. Тульский подсознательно был готов выковать авторитет в криминальной среде. Артем Токарев рос с отцом, работавшим в уголовном розыске, и мечтал стать опером. Но жизнь смешала все планы… Артем в случайной драке заработал судимость и лишил себя возможности попасть в органы.

Артур, на собственном опыте познав цену блатной романтики, пошел служить в уголовный розыск. Их судьбы переплелись, несмотря на различия характеров и воспитания. И когда в их жизни появляется тень серийного убийцы, они принимают решение найти его… Последствия будут необратимы…

«Те, кто считает, что работа уголовного розыска заключается только в погонях, перестрелках, распутывании хитросплетений уголовных дел, умно и коварно построенных допросах, в результате которых преступник, понурившись, начинает «колоться», сильно ошибаются.

Оперативная работа – это прежде всего очень много бумаг. Ходят поговорки, что сыщика ноги кормят; начальство же считает, что сыщик обязан работать прежде всего головой. Но бо́льшую часть времени сыщик работает руками. Точнее, рукой. Писанина, писанина, писанина… По поводу каждого шага, по поводу отсутствия шагов, планы мероприятий, планы работы по конкретному делу, по конкретному этапу – рапорта, рапорта и снова рапорта.

А еще опросы свидетелей, подозреваемых, поквартирные обходы, участие со следователем в следственных мероприятиях…».

Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние (сборник)

Дерзкое ограбление сберкассы… Крупные хищения на ювелирной фабрике… Серия таинственных убийств… Каждый день приносит сотрудникам Московского уголовного розыска новое дело. Но полковник Садчиков, майор Костенко и лейтенант Росляков – настоящие профессионалы и распутают любое преступление… По произведениям, вошедшим в издание, были сняты знаменитые кинофильмы: «Петровка, 38», «Огарева, 6» и «Противостояние», ставшие классикой советского кинематографа.

Сезон отстрела мафиози

В небольшом приморском городе Южноморск случается чрезвычайное происшествие – во время планового отключения электроэнергии на загородной даче был убит начальник коммерческого отдела морского торгового порта. Сотрудникам милиции так и не удалось выйти на след убийц.

Вскоре среди бела дня в самом центре города были убиты уголовный авторитет и бизнесмен. Что связывает эти преступления? Кто стоит за отстрелом мафиози? Найдут ли заказчика таинственных убийств? За расследование берутся не только сотрудники уголовного розыска, но и заведующая отделом писем местной городской газеты Алла Лозовая.

Что им удастся выяснить, к каким выводам они придут? Об этом и многом другом и пойдёт речь в детективе «Сезон отстрела мафиози».

Убийство на высшем уровне

Весь уголовный розыск Москвы «поставлен на уши». И немудрено: рядом со зданием Финансовой академии застрелен заместитель председателя Центробанка Игорь Смирнов. И теперь работы у полковников Гурова и Крячко – непочатый край… Смирнов, энергичный и бескомпромиссный управленец, вынашивал масштабные планы по искоренению коррупции в финансовых кругах, так что врагов у него было множество.

Но где же их искать? Появляется зацепка: вроде бы Смирнову за несколько минут до его смерти угрожал некий банкир Крячевский, личность сомнительная во всех отношениях. Начальство Гурова считает банкира главным подозреваемым. Но у сыщика иное мнение…

Я навсегда тобою ранен.

Сбежавшие из сибирской зоны четверо зэков ограбили машину с золотыми слитками. А затем и воры, и их драгоценный груз бесследно пропали. Спустя годы в городе стали происходить загадочные убийства. Начальник уголовного розыска Артем Богатов выясняет, что все они связаны с пропавшим золотом.

Богатов – мужик азартный и уже не может остановиться. Ему хочется самому выйти на след разбойников. Очертя голову он ввязывается в смертельную игру. Страсти накаляются до предела, когда Богатов влюбляется в женщину, которую спас от неминуемой гибели.

Но кто спасет от смерти его самого? Может быть, любовь?.

Пропал журналист. Найден его автомобиль, стоящий напротив здания ФСБ. В багажнике обнаружена кровь. Сомнений не остается – он убит. Вскоре происходит еще одно убийство – застрелен кандидат в губернаторы. Расследованием занимается «Шестой отдел». Один из его сотрудников – Семенов Александр – подключается к раскрытию убийств.

Его методы в розыске преступников никак не вписываются в образ сотрудника уголовного розыска. По этой причине коллеги наделяют его прозвищем «Тихушник».

Конец 1960-х годов. В Москве действует шайка профессиональных аферистов. С мастерством настоящих актеров они занимаются «относительно честным отъемом денег у населения», выдавая себя то за чиновников Госплана, то за снабженцев крупных предприятий. Жертвами преступлений становятся нечистые на руку представители Кавказа и Средней Азии.

Поимка аферистов поручена старшему инспектору МУРа Владимиру Маслову. Вскоре он выходит на след главаря шайки по кличке Король. В уголовном розыске уже готов план операции по захвату банды, и все пошло бы как по маслу, но… обманутые кавказцы вдруг объявили Короля своим кровным врагом и начали мстить мошенникам.

«Век криминалистики» – мировой бестселлер немецкого писателя Юргена Торвальда. Это научный детектив, или детективная история одной науки. Основанный на достоверных фактах увлекательный рассказ о драматической истории возникновения и развития криминалистики иллюстрируется примерами расследований конкретных уголовных дел.

Описание событий постоянно переносится из одной страны в другую, а часто и с континента на континент (из Франции в Англию, оттуда в Индию или в США, затем снова в Европу). Герои книги – не только преступники и сыщики, но и ученые, психиатры, писатели.

Торвальд демонстрирует связь криминалистики как с естественными науками, так и с литературой, описывая удивительные судьбы людей, причастных и к уголовному розыску, и к писательскому труду, и показывая, что развитие сыска во многом обусловлено деятельностью писателей, которые, подобно Чарлзу Диккенсу, Уилки Коллинзу, Конан Дойлу или Эмилю Габорио, избрали темой своих произведений работу детективов.

Стилист. Часть 2

Кажется, невозможно подобрать ключ к новому запутанному делу, что предстоит расследовать сотруднику уголовного розыска Анастасии Каменской. А тут еще неожиданная встреча со старым знакомым рождает подозрения, которые впоследствии приводят к еще одному изощренному преступлению…

1921 год. В Чите активно действует крупная банда под предводительством Константина Ленкова. Начальник уголовного розыска Фоменко и его ближайшие помощники Бойцов и Баташёв прилагают все возможные усилия для ликвидации уголовников. Но у бандитов везде свои глаза и уши – в органах власти, в милиции.

Трагически заканчиваются попытки внедрить в банду сотрудников угрозыска. Постовые милиционеры отказываются нести службу на городских улицах ночью. Но после громкого убийства представителя ЦК РКП(б) Петра Анохина и гибели от рук бандитов начальника угрозыска Дмитрия Фоменко к ликвидации банды Константина Ленкова подключаются чекисты – Госполитохрана Дальне-Восточной Республики.

Разворачивается широкомасштабная оперативная игра по уничтожению банды…

Капля королевской крови

В Москве неизвестными похищен британский герцог Том Хантли. Сотрудники Скотланд-Ярда обращаются за помощью к главе Московского уголовного розыска генералу Орлову и просят найти родственника английской королевы. Но предупреждают, что сделать это нужно аккуратно и без лишнего шума.

Дело в том, что Хантли прибыл в Россию инкогнито и по делу, которое может скомпрометировать королевскую семью, – для встречи с солисткой русского народного ансамбля. Орлов поручает дело лучшим столичным сыщикам полковникам Гурову и Крячко, и те немедленно приступают к поискам высокопоставленного британца… Повесть включена в сборник «Убийство на бис».

«Рано утром в реанимационное отделение Центральной клинической больницы Ленинграда, что на Васильевском острове, машиной скорой помощи был доставлен мужчина лет сорока с проникающим ножевым ранением в области сердца. При нем оказалось удостоверение на имя Реутова Вадима Петровича, капитана милиции, сотрудника уголовного розыска…».

Увлекательные приключения двух лучших друзей – частного детектива Марка Платова и оперуполномоченного уголовного розыска Александра Морозова. В этот раз сыщики столкнутся с изощренным убийцей, маскирующим свои преступления под видом несчастных случаев.

Роман «Истина» посвящен деятельности органов внутренних дел и государственной безопасности СССР в 80-е годы XX столетия. На даче под Москвой совершено убийство известного писателя Игоря Бурмина. Уголовный розыск и прокуратура Московской области начинают расследование.

Распутывая клубок событий, следователи устанавливают, что нити тянутся в далекое прошлое, в 1943 год, в оккупированную фашистами Белоруссию. В повести «Бесшумная смерть» автор рассказывает об обстановке в России в 90-е годы XX столетия. Это было время после событий ГКЧП в августе 1991 года, развала СССР и расстрела Верховного Совета РСФСР в октябре 1993 года, после «наведения конституционного порядка» в Чеченской Республике, когда политика Президента России Ельцина еще более усугубила обстановку, сложившуюся после «горбачевской перестройки».

Одной смерти мало

Перед двумя сотрудниками уголовного розыска стоит задача обнаружить и обезвредить опасного киллера. Один из них еще совсем юный, делающий первые шаги на непростом пути оперативника, но обладающий несомненными талантами к дедукции и главное – огромным желанием работать.

Другой – опытный, но поломанный системой и склонный к конформизму сыщик. Сработаются ли они? Смогут ли объединить усилия, опыт и талант для достижения поставленной цели? Ведь для того, чтобы поймать преступника необходимо пройти по самой грани, оделяющей добро от зла.

Выполнят ли они задачу, не заступив за черту? А соблазн сделать шаг в сторону очень велик.

Сотрудница уголовного розыска Анастасия Каменская занимается расследованием загадочной смерти известного писателя… Жена осужденного за умышленное убийство бизнесмена просит частного детектива Стасова доказать невиновность ее мужа… Неожиданные повороты и новые обстоятельства, открывающиеся в этих делах, таинственным образом связанных между собой, приводят к неожиданной развязке.

Тонкий психологизм и захватывающий сюжет каждого романа, умение автора увлечь своей историей с первой же страницы и не отпускать слушателя до последней строчки – все достоинства творчества Александры Марининой трудно перечислить! Во время съемок телесериала в парке «Сокольники» убит водитель съемочной группы и бесследно исчезла жена сценариста.

На первый взгляд все указывает на очередную разборку между криминальными группировками, ведь убитый водитель связан и с азартными играми, и с наркотиками. Однако вскоре появляется версия о том, что убийство на съемочной площадке направлено на срыв работы по созданию сериала, а это, в свою очередь, выводит на первый план новых подозреваемых.

5 самых дорогих картин из коллекции Петра Авена. «Дорогие штучки» #4 с Тиной Канделаки:

В этот раз сотруднику уголовного розыска Насте Каменской работать куда труднее, чем раньше: полковник Гордеев ушел на пенсию, а с новым начальником отношения у нее никак не складываются. Каменской приходится всерьез задуматься над тем, оставаться ли служить на Петровке или все-таки уходить… © Алексеева М.

А. , 2022 © Оформление. ООО Издательство «Э», 2022 © & ℗ ООО «Аудиокнига», 2022 Продюсер аудиозаписи: Татьяна Плюта.

В областном центре совершено несколько убийств молодых девушек, результат расследования которых приводит сыщиков к выводу, что в городе орудует маньяк. Чтобы не вызвать панику среди населения, данная версия не озвучивается официально, но работа по ней проводится всеми силами областного уголовного розыска.

Параллельно бригада частных сыщиков пытается разобраться в хитросплетениях семейных отношений супругов, которые к тому же являются друзьями частного детектива Осокина. В результате частного расследования становится ясно, как обыкновенная супружеская измена может привести к череде опаснейших преступлений, в том числе и к убийству.

Крот против оборотня

Сотрудница музея Анна Славина обнаруживает, что прибывшее из Лувра на выставку колье «Рубиновые слезы» – подделка. Одновременно с этим в уголовный розыск поступает информация о странной гибели специалиста по древнему искусству профессора Богомолова и мастера-ювелира Чебышева.

Сыщики не исключают, что все три факта связаны между собой. В банду криминального авторитета Слепня, который не раз проявлял интерес к музейному антиквариату и сокровищам, срочно внедряется капитан управления собственной безопасности Антон Копаев. Он прикидывается рецидивистом, специалистом по драгоценным камням.

Однако бандиты вскоре начинают подозревать, что среди них появился «крот»…

В российском посольстве в Мексике при загадочных обстоятельствах погибает военный атташе. Местной полицией проведено расследование обстоятельств смерти дипломата, однако весьма поверхностное, так как из соображений государственной безопасности мексиканские стражи порядка не были допущены на территорию российского посольства.

Дело поручают лучшим сотрудникам Московского уголовного розыска Гурову и Крячко. Сыщики прилетают в столицу Мексики и по дороге из аэропорта замечают за собой слежку. Этот факт наводит следователей на мысль, что в деле атташе не все так просто, как казалось на первый взгляд.

Версия о смерти в результате несчастного случая, выдвинутая местными правоохранителями, отметается москвичами как несостоятельная…

Сбылась мечта Софьи – она вышла замуж за Назара Туполева, великого, ужасного и страстно любимого. Роскошное загородное поместье сулило сладкую жизнь. Казалось, долгожданное счастье не разрушит никто, даже новые домочадцы: свекровь, ее компаньонка и бывшая любовница мужа, мать его первенца… Но внезапно над Софьей стали сгущаться тучи: недоброжелатели всерьез решили подмочить ее репутацию в глазах семьи Назара, а заодно ликвидировать самого Туполева.

Она вновь стала сыщиком поневоле и ввязалась в дело, безнадежность которого признали военная разведка, ФСБ и уголовный розыск..

Блондинка с пистолетом

Московского бизнесмена Комлева нашли мертвым, с переломленными шейными позвонками. Радом на столе – фужеры с остатками шампанского, следами губной помады и отпечатками пальцев.. капитана милиции Ларисы Черкашиной. Она, конечно, девушка красивая, бойкая, способная на любую авантюру.

Да еще и мастер рукопашного боя – голой рукой в доли секунды может убить любого. Об этих ее способностях знают все – поэтому у ментов невольно появились подозрения насчет ее причастности к преступлению. Так что брать убийственную красавицу выехала целая группа сыщиков Московского уголовного розыска.

В Москве появился маньяк, задушивший в течение короткого времени семь человек. Крупный мафиози Эдуард Денисов дает сотруднику уголовного розыска Насте Каменской понять, что в деле маньяка-душителя есть загадка и по крайней мере одна из жертв не имеет отношения к серии, состоящей из семи убийств.

Занимаясь поисками маньяка, Анастасия с ужасом обнаруживает, что к преступлениям, по всей вероятности, причастен близкий ей человек.

О тех, кто в МУРе

Уголовный розыск – это не учреждение. Это – образ жизни и судьба, это проведенные на службе праздники и выходные. А иногда это еще и семья. Кажущаяся нам полной приключений и тайн история жизни Леонида Горевого самому ему видится обыкновенной рутиной: рабочие будни.

Но каковы они на самом деле, эти простые рабочие будни МУРа? Каковы они, люди, выезжающие на место преступления и начинающие распутывать дела, которые обывателю кажутся чередой совпадений? Чтобы система функционировала – ей нужно подчиняться и меняться снаружи.

Но имеет ли она право менять человека изнутри?

Моя еврейская бабушка (сборник)

Галия Мавлютова – петербургский писатель, журналист, член Союза российских писателей, член Литфонда России. По основной специальности – юрист. Работала старшим воспитателем, инспектором по делам несовершеннолетних, старшим оперуполномоченным уголовного розыска, старшим инспектором по особым поручениям.

Подполковник милиции. В настоящее время вышла на пенсию по выслуге лет. За период службы в органах внутренних дел многократно награждена престижными российскими и международными наградами, в том числе премией «За активную борьбу с наркоманией и наркобизнесом» и национальной полицейской премией Канады.

Член Международной Ассоциации женщин-полицейских. Автор почти трех десятков книг, вышедших в крупных российских издательствах.

#HelenShe Продажи картин ! Картины в интерьере!

В Москве при таинственных обстоятельствах погибает молодой милиционер. Его подружка Лера носит на руке дорогое кольцо с бриллиантом, похищенное когда-то при убийстве жены крупного чиновника. Живет Лера с дедом-уголовником, много лет назад убившим родителей девушки и сделавшим ее сиротой.

Такой клубок загадок приходится распутывать Насте Каменской и ее коллегам из уголовного розыска.

Как выбрать картину для дома

Операция по внедрению перешла в активную фазу. Уволенный из уголовного розыска Валерий Штукин начинает работать в структуре Юнгерова. Бывший криминальный авторитет не подозревает, что таким образом к нему внедрили действующего сотрудника милиции. Воспитанник Юнгерова Егор Якушев приходит на службу в уголовный розыск и успешно трудится на месте Штукина.

Однако между молодыми людьми вспыхивает конфликт из-за сотрудницы прокуратуры, в которую влюблен Егор. Женщина пропадает без вести, а Якушев подозревает, что к ее исчезновению причастен Штукин…

Тульский – Токарев. Часть 1

В Ленинграде, во дворах Васильевского острова выросли два парня. Артем Токарев – сын опера – мечтал работать в уголовном розыске. Артур Тульский, воспитанный знаменитым жуликом Варшавой, в школьные годы «жрал с ворами». Жизнь с хрустом передернула закономерность будущего: Токарев заработал судимость, Тульский надел милицейские погоны.

Артура тянет к жестким, вольным поступкам. Именно так он и видит розыск. У Артема развита оперативно розыскная смекалка, и он помогает другу в работе. Оба не очень чтут формальную законность, а живут больше смешно и с удалью. В их жизни появляется тень человека, который в угоду своим амбициям губит людей.

Они не смогут остаться в стороне. Противоречия их характеров только помогают в этой борьбе, хотя чудовище хитрее и хладнокровнее каждого в отдельности…

На исходе последнего часа

В бурную штормовую ночь по неизвестной причине затонул грузопассажирский паром «Рената», совершавший регулярные рейсы из Таллина в Стокгольм. А в 12 тысячах километров к востоку, в Приморье, разбился в тайге вертолет с грузом золота, которое исчезло бесследно.

В Сочи при неизвестных обстоятельствах убит начальник уголовного розыска. Никакой связи между этими трагическими событиями не просматривалось, когда расследование было поручено следователю по особо важным делам Генпрокуратуры России А. Б. Турецкому.

Тележурналист Юлия Симонова вновь оказывается в гуще криминальных событий. В небольшом военном городке убита ее подруга. Преступление совершено с особой жестокостью – двенадцать ножевых ранений. Из квартиры жертвы пропали золотые украшения и деньги за проданный дом.

Начальник уголовного розыска называет это дело очередным «висяком», поскольку отсутствуют свидетели и улики. Юлия решает во что бы то ни стало найти убийцу. Как распутать клубок невероятных совпадений?

Вор-рецидивист по кличке Бобыч, вернувшись после очередной отсидки, сколотил банду из дворовых ребят. В районе стали происходить кражи и расцвела торговля наркотиками. Но недолго длиться беспределу, на пути преступников встает молодой сотрудник уголовного розыска Дмитрий Нестеров.

Легендарный жиган, головная боль чекистов и уголовного розыска, Кирьян Курахин по кличке Фартовый снова на свободе. Друзья отбили его у конвоя, и понеслась, закружилась вольная и опасная жиганская жизнь. Загудели малины на Хитровке и в Марьиной Роще, затрещали сейфы нэпманов с деньгами и драгоценностями, начались грабежи в дорогих ресторанах.

Неизвестные коллекционеры представили картины известных художников

Но и этого мало – лихой жиган напал на автомобиль Ленина и чуть не взял вождя в заложники. Московские чекисты сбились с ног, охотясь на Кирьяна. Лично Дзержинский занялся этим делом. И лишь немногие посвященные знают, что в этой громкой операции есть тайная задача и для ее решения надо, чтобы бесшабашный жиган еще немного погулял на воле.

Придет и его черед..

Сотрудник уголовного розыска Матье Дюрей узнает, что его лучший друг Люк, тоже полицейский, пытался покончить с собой. Вскоре Дюрей выясняет, что Люк тайно расследовал серию убийств, совершенных в разных уголках Европы. Убийцы неизвестным способом управляют процессами разложения трупов, к тому же их преступления объединяет сатанинская символика.

В прошлом все убийцы пережили клиническую смерть или кому. Шаг за шагом Матье открывает невероятную истину: преступники служат дьяволу, вернувшему их к жизни.

Сотрудники уголовного розыска Валерий Штукин и Егор Якушев становятся не просто чужими друг другу. Они становятся врагами. Несмотря на то что у них много общего – знакомые, друзья, да и взгляды на жизнь не сильно расходятся. Просто одного бывший криминальный авторитет направляет служить в милицию, а другого руководство уголовного розыска внедряет в империю Юнгерова.

И для Валеры Штукина юнгеровская система постепенно становится более своей, чем родная милицейская… А Егор Якушев успешно служит в уголовном розыске. К непримиримому конфликту между ними приводит гибель сотрудницы прокуратуры, с которой обоих связывали не только служебные отношения…

Доклад на заседании КЛФ старшего оперуполномоченного уголовного розыска

«Я внимательно выслушал всех, кто выступал до меня. Нет, все верно было изложено, все точно подмечено. На Землю прилетали пришельцы, они до сих пор возвращаются, чтобы поставить эксперименты над похищенными…».

Психоаналитик. Шкатулка Пандоры

Казалось бы, что нового можно сказать в детективном жанре, где все сюжеты стары как мир? Однако такого детектива, как этот, еще не было! Впервые СЛЕДСТВИЕ ВЕДЕТ ПСИХОАНАЛИТИК! Если раскрыть загадочное убийство не в состоянии ни полиция, ни частные сыскные агентства, когда заходят в тупик лучшие асы уголовного розыска и самые опытные судмедэксперты, раз нет ни улик, ни свидетелей, ни доказательств – вся надежда на уникальные методы и профессионального врача-психоаналитика.

Только он может проложить путь через лабиринты подсознания, пролив свет на самые темные закоулки мозга и тайники памяти. Только с помощью психоанализа удастся пробиться через психические блоки и заглянуть в душу убийцы. Но какую цену придется заплатить за правосудие? Готов ли врач-детектив поставить на кон не только профессиональную репутацию, но и собственную жизнь? Не пожалеет ли, что открыл «шкатулку Пандоры»?

Что будет если обычный земной оперуполномоченный уголовного розыска волей случая станет напарником инопланетного «оперативника» и возьмется за галактических уголовников? Ответ в этой книге. Читайте «дело» о похождениях земного «опера» на просторах Вселенной.

Бархатное убийство (сборник)

Из посольства крохотного африканского княжества Буттулал в Москве похищен «Небесный Лотос» – огромный бриллиант редчайшей окраски. Камень является главной исторической реликвией страны, и его утрата – невосполнимая, страшная потеря для всех жителей Буттулала.

Посол княжества обращается за помощью в Московский уголовный розыск, лично к генералу Орлову, и тот поручает дело своим лучшим сотрудникам – полковникам Гурову и Крячко. Сыщики незамедлительно приступают к расследованию и очень скоро выясняют, что бриллиант похищен членами тайной китайской преступной организации – триады…

«– И это все?! – Инспектор уголовного розыска Ерохин закрыл папку и утомленно помассировал веки. – Негусто! Шаров прикусил губу. Он был новичком в милиции и частицу «не» в оценке своей работы воспринимал как суровое обвинение. – Может быть, вы сами поговорите с людьми? – нерешительно предложил он.

– Вдруг с вами будут откровеннее? – Хочешь сказать, с тобой скрытничают? – Ерохин прищурился. – Это худо, если участковый не может найти пути к душам людей!».

Неделя на жизнь

Когда в обычном, ничем не примечательном, московском районе стали пропадать дети, в сердцах людей поселился ужас. Сотрудники уголовного розыска Королев и Березин выходят на охоту за маньяком-убийцей…

Отдельный вид искусства, или Как правильно выбрать багет

Фамилия его Ларин. Он работает опером или, если официально, оперуполномоченным уголовного розыска в одном из многочисленных отделений милиции города Петербурга. А опер, да ещё с шестилетним стажем, это вам не палкой на перекрёстке махать.

Восходящие вихри ложных версий

Оперуполномоченный уголовного розыска Гвидон Тугарин постоянно, независимо от «времени суток и влажности воздуха», ощущает себя вовлечённым в «движения криминальной атмосферы планеты». Обладая «развитой способностью к умственным упражнениям, пульсирующим сознанием и деятельной совестью», он с неизменной самоотверженностью следует по маршруту отработки избранной версии совершения преступления, имеющей полное право быть опровергнутой в результате изобличения истинного преступника.

Спасти, чтобы остаться. Детектив

Василий Скориков, работник уголовного розыска, волей неизвестных ему обстоятельств оказывается в незнакомой для него обстановке. На какое-то время на его долю выпадает необходимость разыграть с коллегами свое участие в делах уголовного мира. Что из этого получится, читатель узнает, прочитав эту книгу.

Шальная музыка (сборник)

Произошло убийство, жестокое и на первый взгляд совершенно бессмысленное. Кому мог помешать безобидный парнишка-инвалид? О чём он писал в так и не отправленном письме в прокуратуру? Какое отношение к убийству имеет вор-рецидивист Вася Сипенятин?… В этой книге рассказывается о последнем деле, которое пришлось расследовать хорошо знакомому читателям начальнику отделения уголовного розыска Антону Бирюкову…

Бывший десантник Косарев чудом выжил под огнем душманских пулеметов в Афгане, ходил под пулями чеченских боевиков. Но оказалось, что в мирной жизни для него война не закончилась. Областной городок Апрелевск поделен на зоны влияния между бандитскими группировками, они перепродают наркоту, а на вырученные деньги покупают оружие.

И опер уголовного розыска Косарев должен практически в одиночку остановить этот беспредел. Конечно, у него железные нервы, он люто ненавидит криминал, но и бандитов слишком много. Ему остается только одно – столкнуть лбами две группировки, чтобы они уничтожили друг друга… Ранее книга выходила под названием «Вороненый арбитр».

Если вы уже прочитали первую часть детективно-мистической дилогии Натальи Солнцевой, значит, безнадежно заплутали в садах Кассандры. Выбраться оттуда вам поможет эта книга. Минуло десять лет. Юрий и Анна возвращаются из-за границы в Санкт-Петербург. Господин Салахов подозревает, что его жена ведет двойную жизнь.

Он обращается за помощью к Артему Пономареву, который оставил службу в уголовном розыске и оказывает теперь частные услуги адвоката. Неожиданно всплывает давно забытая история с серийными убийствами. Артем убеждается, что все гораздо сложнее, чем он мог предположить… Тайна Анны и Юрия уходит корнями в далекое прошлое, связанное с языческим культом богини Гекаты… Золотые нити грозной богини тянутся из античности в современный Петербург, опутывая своими сетями ничего не подозревающих персонажей.

Но все разгадки уже рядом — исповедь маньяка-убийцы написана, луна зажигает колдовской блеск кольца Гекаты и «Восточный экспресс» готовится принять своих странных пассажиров…

Сотрудник уголовного розыска Артем Пономарев расследует серию убийств, потрясших Санкт-Петербург. Маньяк избирает своими жертвами молодых, красивых женщин, оставляя возле трупа изысканную стихотворную эпитафию. Нити расследования ведут к ясновидящей Динаре, которая предсказала одной из своих клиенток скорую смерть… Тайное проклятие из века в век тяготеет над богатым купеческим родом Салаховых.

Потомок Салаховых — Юрий, молодой преуспевающий бизнесмен, — получает анонимные письма странного содержания. Пономарев пытается распутать клубок необъяснимых событий вокруг Салахова. Но все это лишь увлекательный фон, на котором происходит самое захватывающее: разворачивается история любви Юрия и Анны, полная прелести и мистической тайны.

Не рекомендуется впечатлительным особам и лицам, страдающим бессонницей, — вы не сможете уснуть, пока не разгадаете тайну серийного убийцы, жертвами которого становятся молодые красавицы. Не следует читать роман на ночь, иначе вам будут мерещиться призрак Пиковой Дамы, полосатые коты или невзначай коснутся голубые шелка Мата Хари… Осторожно, возможно привыкание!

Предлагаем вашему вниманию аудиокнигу «Зелёный фургон» – детективно-приключенческую повесть Александра Козачинского о жизни одесского уголовного розыска 1920-х годов. Бывший гимназист Володя Патрикеев, мечтающий о карьере Шерлока Холмса, становится начальником уездного одесского УГРО.

Ему предстоит освоить непростую профессию сыщика, обезвредить опасного бандита Сашку Червня и поймать опытного вора-конокрада Красавчика. Автор этого необычного произведения – человек удивительной судьбы: красавец-одессит и любимец женщин, футболист, сотрудник уголовного розыска, лихой грабитель, главарь банды налётчиков… За свою недолгую жизнь Александр Козачинский написал всего несколько рассказов и небольшую повесть «Зелёный фургон», которой суждено было стать одним из самых интересных и самобытных произведений советской литературы, выдержать множество переизданий и быть дважды экранизированной.

В основу повести вошли реальные эпизоды биографии Саши Козачинского: в образе конокрада по кличке Красавчик он вывел себя, а прототипом сыщика Володи Патрикеева стал друг его детства Евгений Катаев – будущий соавтор «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка», известный под псевдонимом Евгений Петров.

1964 год. В Свердловске бесчинствует банда рецидивиста по кличке Грек. Чтобы заполучить пистолет, он со своими подельниками убивает участкового. Затем жестоко расправляется с утильщиком, бывшим директором рынка, и с его семьей. Кровавые следы опутывают кварталы.

Слухи о зверствах банды Грека расползаются по всему городу, парализуя население страхом. Люди боятся выходить из квартир. Милиция делает все возможное для поимки преступника, но все усилия сыскарей тщетны. И тогда к делу подключаются лучшие оперативники из Московского уголовного розыска.

В Свердловск срочно вылетает опергруппа подполковника Поливанова…

Каталог киллерских услуг

Работа киллера хлопотная и суетливая – «клиента» надо «выгулять», место выбрать, выстрелить и не промахнуться, да еще и не наследить… Всю эту «специфику» полковник уголовного розыска Лев Гуров знает досконально – не раз приходилось брать наемных убийц.

Но этот киллер какой-то необычный – работает, похоже, без подготовки, следов не оставляет, вернее, оставляет, но такие, что указывают на невиновных людей. И Гуров, и его напарник – полковник Крячко – сбились с ног, несколько раз нарывались на пули, сами разнесли стеклянную дверь офиса, высадили въездные ворота, но все без толку – киллеру удавалось уйти.

«Проклятие спящих». 1 серия

Но вот, наконец, они собрались втроем: преступник, Гуров и Крячко – в темной комнате. Слышно, как киллер меняет обойму. Сейчас он начнет стрелять. А стреляет он очень хорошо…

#Backend, Вагиф Абилов, F# как лекарство от наболевшего — исповедь ветерана ООП

За все надо платить. Часть 2

Расследуя убийство менеджера агентства `Лозанна`, сотрудник уголовного розыска Анастасия Каменская обнаруживает странную цепь скоропалительных смертей творческих и научных работников. Ей приходится столкнуться с таинственной `конторой`, имеющей своих людей во всех правоохранительных органах.

По инициативе `конторы` Каменскую отстраняют от работы и проводят служебное расследование обстоятельств ее сотрудничества с крупным мафиози Эдуардом Денисовым.

Сотрудникам ФСБ становится известно о готовящемся покушении на российского президента. Приняты беспрецедентные меры по охране главы государства, к поиску террористов привлечены все столичные силовые структуры. Не остался в стороне и Московский уголовный розыск.

Полковнику Льву Гурову приказано найти исполнителя убийства. Сыщик начинает расследование и вскоре выходит на влиятельное преступное сообщество, члены которого в последнее время активно занимаются поиском киллера экстра-класса…

Тайна старинной кружки

АКСЁНОВ о сотнях миллионов на современное российское искусство, минусах NFT и Viennacontemporary

Увлекательная детективная история, в которой оперуполномоченный уголовного розыска Белов расследует загадочное происшествие. В процессе расследования он встречается с интересными персонажами, попадает вместе с ними в комические ситуации и оказывается под влиянием мистических явлений.

Автор в юмористическом стиле описывает ход этого необычного расследования, которое оканчивается неожиданной развязкой.

Не бойся глубины

В Санкт-Петербурге орудует маньяк. Он выбирает своими жертвами молодых и красивых женщин. Расследовать убийство берется сотрудник уголовного розыска Артем Пономарев. Под подозрением оказывается гадалка Динара, которая предсказала смерть одной из девушек.

Загадочным образом убийства связаны с Юрием Салаховым и его возлюбленной Анной, чьи взаимоотношения кажутся окружающим более чем странными. Юрия тревожат анонимные письма, в которых от него требуют вернуть то, что ему не принадлежит. Если бы он знал, о чем идет речь! Смутные догадки и страх перед родовым проклятием – плохие помощники в борьбе с незримым преследователем.

Единственное, что способно поддержать его – любовь Анны. Но ответит ли она взаимностью? Поможет ли выйти ему из лабиринта страха? Роман издается в новой редакции. Ранее роман выходил под названием «Сады Кассандры. Пятерка Мечей». Видео о книге «Не бойся глубины».

Репортер криминальной хроники Котов в поисках свежего материала обращается к своему другу, капитану уголовного розыска Ракитину, и неожиданно оказывается втянутым в расследование цепи очень странных убийств. Тела всех жертв, молодых мужчин, за несколько часов превращаются в иссохшие останки стариков.

В поисках разгадки Котов обращается за консультацией в центр альтернативной медицины к известному в городе экстрасенсу. Но ответ целителя только добавляет таинственности, а в городе появляются очень агрессивные двойники вполне порядочных людей. И теперь платой за расследование может стать жизнь самого Котова…

Адвокат Гордеев по просьбе юной дамы принимает на себя защиту молодого человека, обвиненного в убийстве. Но получается так, что по одной версии этот человек — безжалостный убийца, а по другой — его ловко подставили. Для того чтобы доказать невиновность, надо найти подлинного преступника.

Но окружающие юную даму предпринимают все усилия, чтобы свести на нет действия адвоката. И это продолжается до тех пор, пока на помощь ему не приходит агентство «Глория» со своими частными сыщиками, Московский уголовный розыск и Генеральная прокуратура.

«Подельница» – это криминальное чтиво. Действие охватывает весенний период апрель-май, когда отопительный сезон ещё не завершен, а солнце уже греет по-летнему, и разомлевшие от жары граждане, потеряв всякую бдительность, распахивают настежь форточки, окна и балконные двери.

Этим пользуются всякого рода «домушники» и прочая нечисть. А кому потом разгребать? Ментам, кому ещё! В данном случае описывается работа уголовного розыска в провинциальном городке с численностью населения триста тысяч. Расслабившиеся за зимний период «от бытовухи», менты порой с трудом поспевают раскрывать преступления оживших от наступившего тепла преступников.

И какими бы шустрыми и умными не были молодые опера Оля и Вася, им всё-таки трудновато обходиться без представителей старшего, более опытного поколения, таких, как Аверкин и Замятин. Совместными усилиями, они раскрывают не только плановые дела, но и множество попутных, казалось бы, к их делам не причастных, преступлений.

Академия воровского дозора

Столь дерзкого преступления не могли припомнить даже бывалые сотрудники Московского уголовного розыска! Группа взломщиков умудрилась проникнуть в оружейную комнату полицейской академии и вынести оттуда огромное количество оружия. Криминальная ситуация в городе грозила выйти из-под контроля.

Следователь Арсений Хабаков, которому было поручено дело о хищении, внезапно пришел к ошеломляющему выводу: происшествие в полицейской академии тесно связано с недавним таинственным исчезновением бесценных картин частного коллекционера Потапа Феоктистова.

Следы оружия и старинных полотен обнаружились сначала в Лондоне, а затем и в Греции. Они привели к столь одиозной личности, рядом с которой не рискнул бы находиться ни один здравомыслящий человек…

Мы из российской полиции

ФСБ обратилась к полковникам Гурову и Крячко из Московского уголовного розыска с предложением сопровождать генерал-полковника Смирнова в поездке на международный симпозиум в Лондон. Легендарные сыскари согласились. Но заурядная с виду командировка оказалась чрезвычайно опасным мероприятием.

Едва генерал и сопровождающие его сыщики сели в берлинский поезд, как на Смирнова одно за другим начались покушения. Гурову и Крячко пришлось взяться за опасное и запутанное расследование, которое в конечном итоге привело их в мрачные и жуткие лондонские трущобы, где даже мистер Холмс и доктор Ватсон чувствовали себя некомфортно…

Главный герой романа «Наган и плаха» хорошо знаком читателю по книге «Красные пинкертоны». Начальник уголовного розыска Турин продолжает борьбу с бандитами. Однако появляются новые проблемы: на город обрушивается наводнение, более того, активная деятельность нэпманов, подорвавших взятками нормальную работу рыбопромышленников Астрахани, не остаётся без внимания высших органов НКВД.

Нарком Яго́да даёт команду арестовать виновных и привлечь к ответственности за антисоветскую деятельность. Назревает знаменитое дело «Астраханщина», грозовые тучи сгущаются и над Туриным…

Завещаю свою смерть

Полковники уголовного розыска Гуров и Крячко простыми делами не занимаются. Вот и сейчас начальство подкинуло им запутанное дело… В мусорном контейнере найдено мертвое тело дочери бизнесмена Кабанова – Снежаны. Начав расследование, сыскари с удивлением узнают, что это далеко не первое такое убийство.

Не так давно при таких же обстоятельствах были найдены тела еще как минимум пяти девушек. Что это – совпадение? А может быть, в городе объявился серийный убийца-маньяк? В ходе расследования Гуров и Крячко выясняют, что все имеющиеся версии отпадают. Тогда сыщики принимаются перебирать уж совсем необычные варианты.

«Украла Айвазовского, Шишкина, Рериха»: следователи разоблачили искусствоведа-мошенницу

Жертвами хитрой особы стали столичные коллекционеры живописи

Эта талантливая мошенница навела шороху в закрытом мире коллекционеров.

Обдурить четырех «акул» антикварного мира, граждан крайне недоверчивых и суперосторожных, на десятки миллионов рублей иной раз не под силу даже бывалым жуликам. А Светлане Путилиной (фамилия изменена), некогда известному искусствоведу, авантюра удалась. Расследование громкой криминальной истории, в которой замешаны картины великих художников Ивана Айвазовского, Ивана Шишкина, Николая Рериха, длилось целых шесть лет! И лишь недавно аферистке вынесли суровый приговор.

Следователи Главного следственного управления МВД России по Москве к профессиональному празднику следователей, который отмечается сегодня, раскрыли «МК» эксклюзивные детали нашумевшего уголовного дела.

«Коллекционеры не любят выносить сор из избы»

Обывателям имя Светланы Путилиной ни о чем не говорит. Непросто найти информацию о ней и в Интернете. А вот в антикварной среде имя искусствоведа было на слуху. До поры до времени дамочка имела безупречную репутацию. Как исследователь публиковала научные труды. Давала консультации российским и иностранным арт-дилерам. А в 2009 году Росохранкультура даже выразила ей благодарность «за большую работу в сохранении культурного наследия России».

Поразительно, но специального образования у Бендера в юбке не было. Однако она могла умело пустить пыль в глаза, ведь кое-какие знания у нее имелись — благодаря им она не выглядела профаном в среде антикваров и могла поддерживать разговор на тему искусства. Любители старины Светлане доверяли — она грамотно втерлась в узкий круг общения коллекционеров. Под честное слово маститые собиратели отдавали ей раритеты ценой в миллионы рублей и советовали в качестве добропорядочного продавца-посредника. Наверно, это все было временной маской Светланы, под которой скрывалась истинное лицо авантюристки. Но обо всем по порядку.

Первой жертвой стал московский коллекционер, вице-президент Союза антикваров. Хозяин магазина на Ленинском проспекте познакомился со Светланой в 2006 году. Она стала почти что правой рукой. Антиквар поначалу верил коллеге как себе. История, которая показала дамочку с другой стороны, началась в сентябре 2007 года. Тогда коллекционер мечтал пополнить свою коллекцию картиной Айвазовского и передал аферистке 4 млн рублей без каких-либо расписок или иных документов. Почему не оформлялись договоры? Все просто: московский антикварный рынок по-прежнему в тени. Как это ни странно звучит, частные коллекционеры торгуют значимыми для России картинами на устных договоренностях, таким образом уходя от налогов.

Затем в сентябре 2008 года антиквар выдал Светлане в конверте еще 4 млн 400 тыс. руб. — на приобретение картины Василия Верещагина и двух картин Александра Маковского. Передавая очередную крупную сумму, любитель живописи, конечно, интересовался, как там обстоит дело с покупкой Айвазовского. Пройдоха вешала лапшу на уши: мол, возникли сложности с экспертизой, надо подождать. И коллекционер искренне верил — как он объяснял следователям, всякий раз причины выглядели очень убедительно.

В декабре 2009 года он надумал продать работу Ивана Шишкина «Преображенское» (холст, масло, 35х5), написанную в 1896 году. Сам он оценил картину в 11 млн рублей. Поделился финансовыми планами со Светланой, а та заверила, что чуть ли не завтра продаст дороже. Не иначе сыграла на жадности. Коллекционер без тени сомнения вручил шедевр русской живописи. Картину аферистка кому-то продала в частную коллекцию. Как водится, без каких-либо документов. А потерпевший своих денег так и не увидел — миллионы Светлана присвоила себе. Вдобавок ко всему дамочка взяла у него взаймы 1,5 млн рублей. Терпение собирателя раритетов лопнуло в августе 2022 года. Скрепя сердце он пошел писать заявление в полицию. «Это поистине редкий случай. Коллекционеры живут в обособленном мире, не любят выносить сор из избы», — поясняет следователь. В настоящее время полотно объявлено в розыск (сам пострадавший умер в 2022 году, наследником выступает сын).

Исповедь обманутого антиквара

В итоге в полиции собралась толпа почтенных коллекционеров. Со скорбным видом они делились злоключениями. Вот о чем поведал один из них. Хозяин небольшой галереи планировал через Светлану продать часть коллекции — всего четыре картины (все написаны с 1897 по 1921 год). В мае 2022 года он передал посреднице полотна Александра Маковского «Женский портрет» (холст, масло, 54,1х44,1) и Рихарда Зоммера «Туркестанский мотив. Пейзаж с мечетью» (холст, масло, 42,5х34,5). В июне — картины Константина Горбатова «Купальщицы» (холст, масло, 37,5×50,5) и Сергея Виноградова «Крыльцо дома» (картон на оргалите, масло, 45×38). Галерист рассчитывал получить за все 7 млн 660 тыс. руб. Она клятвенно заверила, что до августа 2022 года выполнит задание. И в июле по телефону порадовала появлением «на горизонте» влиятельного покупателя, который якобы проявил интерес к работам, а вскоре, по ее словам, купил все полотна. Когда пришел срок расплаты, антиквар деликатно поинтересовался: мол, где деньги, Свет? Дамочка стала водить антиквара за нос. Каждый раз в телефонном разговоре заверяла, что клиент раскошелится чуть позже. Это продолжалось до октября. Тут уже разгневанный коллекционер почуял подвох, призвал к ответу и потребовал вернуть если не деньги, то картины. Светлана на это простодушно воскликнула: «Как же так! Они проданы!». А на резонный вопрос о деньгах сообщила о неких финансовых неурядицах. При этом вертихвостка сочиняла всегда разное: то покупатель перечислил миллионы на расчетный счет в банк и почему-то она не может их получить, то она сама все перечислила в другой банк, однако он тоже проблемный. В общем, дурила галериста с фантазией. Но он не был готов попрощаться с миллионами. Хотя ему очень не хотелось рассказывать о своей беде, антиквар написал заявление в полицию. Это не на шутку напугало Светлану — она предложила встретиться в кафе, где все-таки вернула две работы — художников Горбатова и Виноградова. Судьба оставшихся двух неизвестна.

«Покупатель присматривается к картине Рериха, как к костюму»

До того как криминальная суть дамочки стала всем понятна, другой коллекционер неосмотрительно попросил ее помощи с реставрацией картины Ивана Айвазовского «Берег моря в штиль. Пейзаж с повозкой и лодкой» (холст, масло, 45×64). Владелец этого шедевра, написанного в 1880 году, — некий Иванов. Он с 2009 года выставлял работу в галерее потерпевшего. Светлана провернула хитроумную махинацию — забрала полотно вроде как на реставрацию (почти как в фильме «Старики-разбойники»), а вскоре выдала легенду: мол, одному высокопоставленному клиенту картина пришлась по душе и он готов выложить крупную сумму. Иванов рассказывал во время допроса, что ему было жаль расставаться с работой Айвазовского. Он долго размышлял. Но в конце концов решился на продажу и назвал цену — 18 млн 100 тыс. рублей. Далее Светлана действовала по привычной схеме: уверяла, что продала картину, а хозяина «кормила завтраками» — мол, миллионы вот-вот отдаст, если не сегодня, то завтра точно. «Сегодня» сваливала вину на проблемный банк. А «завтра» придумывала новую сказку. Врала как могла. Во время следственных мероприятий картину Айвазовского нашли при обыске в одной из галерей и вернули радостному владельцу.

Проныра, перед тем как ее раскусили, успела обдурить еще одного антиквара. В коллекции у него была работа Николая Рериха «В монгольской степи» (темпера, уголь, 47,3х79,2), написанная в 1941 году. В 2022 году мужчина решил продать картину. Он внимательно изучил предложения мировых аукционов и определился с ценой — 18 млн рублей, и ни миллионом меньше. Вездесущая Путилина забрала полотно — опять вроде как для продажи. Вскоре она заявила хозяину, что нашла клиента, картина якобы у него в офисе и потенциальный покупатель присматривается к ней, как к костюму, размышляя, подойдет или нет. Затем, со слов аферистки, покупатель уехал за границу и почему-то не заплатил. В другой раз она заявила коллекционеру, что картина на «вертикальном хранении» в банке. Понять, где правда, а где ложь, было невозможно. Только во время следствия выяснилось, что Светлана давно продала полотно. И не за 18 млн рублей, а за 8 млн 624 тысячи — чтобы побыстрее получить на руки вожделенные деньги. Как она это сделала? Элементарно. Авантюристка представилась хозяйкой картины и передала ее на продажу знакомому торговцу раритетами. Кстати, новый владелец Рериха был не в курсе всей этой истории. Потом он поступил порядочно — возвратил картину коллекционеру.

Следствие велось с 2022 года. Путилина то ложилась в больницу, то была чрезвычайно занята для визита к следователю (все это время дамочка находилась под подпиской о невыезде). Было крайне сложно установить реальных хозяев картин, так как великие шедевры, представляющие для России особую культурную ценность, покупались с рук и перепродавались, словно мешки с картошкой.

В отношении фигурантки возбудили два дела: по статье 159 УК РФ («Мошенничество»), а потом добавили статью 164 УК РФ, ч. 1 («Хищение предметов, имеющих особую ценность»). «Вины своей она так и не признала. Все твердила, что состава преступления в ее действиях не было, и ссылалась на самоуправство», — говорит следователь. Суд приговорил Светлану к четырем годам лишения свободы в колонии общего режима. Также она должна будет возместить ущерб наследнику первого коллекционера — 19 млн 900 тыс. рублей. Возмещение материального ущерба остальным жертвам остается под большим вопросом, так как ценности антиквары отдавали под честное слово.

Добавить комментарий